засмеялась, увела меня и шепнула: "Не трогай, видишь, как у нее глаза блестят?
Может, опять полюбила, может, страшное задумала девушка". И подарила ей княгиня
новую кабу, подарила ожерелья, браслеты... Теперь беспрестанно примеряет,
любуется собой... Откуда у Циалы такая красота? Ведь из деревни, отец ее только
жалким месепе был. Наша госпожа Русудан выкупила всю семью у князя Качибадзе, -
не хотел князь продавать, настоятель Трифилий увещевал. Затем всю семью в глехи
перевел Моурави, дом им подарил в Носте, землю отвел, много одежды, ковров,
посуду послал... Богато живут, правда, трудятся все. А Циала в дом отца
отказалась вернуться: "Отвыкла". Бесстыдница! От отца, матери отвыкла!"
Дареджан бросилась наверх, там на плоской крыше растянулся на паласе
Эрасти. Он, конечно, уже проснулся и, щурясь, смотрел в свежее голубое небо.
Взволнованная Дареджан опустилась рядом:
- Арбы уже ушли...
- Видел.
- Вчера к госпоже Хорешани гостья прибыла, княжна Магдана, с прислужницей
и двумя дружинниками.
- Видел.
- Прислужница говорит, в Марабду княжна возвращается. Княгиня Цицишвили
прислала слуг, чтобы проводить ее.
- Не возвратится, что ей там делать?
- Как что делать? Жить. По пути сюда заехала, наверно, Даутбека...
- Дареджан, посмотри на небо Картли, нигде нет такой манящей глубины. У
персов оно - как розовая шаль, потому там так душно...
- Ты что, первый раз небом залюбовался?.. Эрасти, подумал ты, что с
Циалой?
- Как же, лишь об этом думаю... - Эрасти зевнул и обнял Дареджан. - Лучше
больше яблок кушай, виноград тоже, персики обязательно, - у персиянок потому
щеки бархатистые.
- Ленивый верблюд, откуда знаешь, какие щеки у персиянок? А может,
шершавые, как песок? - Дареджан не совсем нежно оттолкнула его. - И в монастырь
Циала не идет, сидит у княгини Хорешани, как чирий на носу.
- Напрасно кровь портишь, - жалеет княгиня девушку.
- Жалеет? А вот госпожа Русудан все же в семью не взяла Циалу, хоть наш
Паата и любил ее... О, о, наш Паата!.. - Дареджан заплакала.
Слезы капали на циновку.
Эрасти нахмурился, потом решительно перевернулся на другой бок и вдруг
привстал:
- Дареджан, чем беспокоит тебя Циала? Может, красоте завидуешь? Так знай,
твои глаза равны звездам, только еще ярче, ибо указывают дорогу и днем... Эх-хе,
саакадзевец и днем не часто небо видит, землю тоже, больше шеей коня
наслаждается...
Вдруг Эрасти вскочил и опрометью сбежал вниз. Торопливо всадник осадил
коня перед каменными барсами и нагайкой нетерпеливо постучал в ворота. Оттолкнув
слугу, Эрасти сам распахнул тяжелые створы, бросил взгляд на знак суконного
чепрака: "белый орел, терзающий змею", и поспешил в покои Саакадзе, досадуя, что
придется его поднять на час раньше.
Но Моурави, освежившийся ледяной ключевой водой и уже чисто побритый,
сидел на тахте, поджав ноги, и что-то чертил. Услышав выкрик Эрасти: "Гонец от
Мухран-батони!", он повелел ввести гонца в дом.
Поднявшуюся суету Дареджан услыхала из кухни. Как раз, склонясь над
грудой битой птицы, она решала с главным поваром, блиставшим белоснежным
колпаком, важный вопрос: хватит ли каплунов, или еще с десяток подрезать? И,
может, совсем не лишне зажарить еще пять-шесть баранов? Ведь, кроме обычной еды,
вечером прощальная скатерть для всех "барсов".
В кухню вбежала прислужница.
- Батоно Дареджан, дружинники коней седлают! Моурави уезжает, Дато тоже,
Даутбек тоже, Папуна, Гиви, батоно Ростом, Эрасти непременно... все без утренней
еды выезжают.
Всплеснув руками, Дареджан поспешила во двор.
- Ты что, чанчур, коню живот перетянул! - рассердился Папуна и, вырвав у
молодого дружинника подпругу, сам принялся седлать своего коня. - Всегда помни:
коню должно быть удобно, как тебе в бане... Э, э, Дареджан, почему прячешься?
- Дорогой Папуна, все без еды выезжают, хотела в хурджини Эрасти хоть
баранью ногу положить.
- В другой хурджини бурдюк спрячь.
- Боюсь, Эрасти рассердится, еще скажет: не на праздник едем!
- Еще не родился такой грузин, который за вино сердился бы. Вот конь не
человек, а если устанет, должен остановиться у источника, попить, поесть. Тут-то
и всадник за бурдюк примется. Где-то на пригорке солнце нас ожидает, и, чтобы
Эрасти перед ним стыдно не было, сыр в хурджини положи. А перец? Соль? Подкинь
еще вареную курицу...
Первым из ворот выехали Дато и Гиви, они торопились к Ксанскому Эристави.
С теплой улыбкой взглянул Папуна на тугой хурджини, перекинутый Гиви через
седло: молодец Хорешани, знает азнаурский аппетит. Папуна пробовал шутить, но
сегодня веселость бежала от него. И даже вслед умчавшимся в далекие замки
Даутбеку и Димитрию он ничего не крикнул. Молча обошел он коней, поглаживая
лоснящиеся бока. Особенно долго стоял около молодого Джамбаза: "Э, э, друг, не
слишком ли много тебе хлопот предстоит?.."
В дальних покоях Георгий, привешивая к кольчатому поясу шашку в черных
ножнах, прощался с припавшей к его плечу Русудан.
- Значит, дорогая, поможешь?
- Пусть влахернская богородица вразумит меня.
- Отъезд твой придется отложить... И еще неизвестно, куда выедете...
- Напрасно так тревожишься, дорогой. Разве не было хуже? Пусть защитит
тебя в пути святой Георгий.
