представление Иса-хану своей родственницы, сестры царя Симона, сиятельной
княгини Гульшари, и князя Андукапара.
Андукапар не преминул заверить военного советника Давлет-ханэ, что он,
держатель фамильного меча Амилахвари, и княгиня преданы шаху Аббасу, как луна
небу, и в знак поклонения "льву Ирана" твердо решили принять магометанство.
Польщенный Иса-хан одарил чету богатыми преподношениями и, тут же вызвав
своего муллу, поручил ему направить князя на путь истины.
И началось... Скрежеща зубами, Андукапар проклинал себя: хотя благодаря
его опрометчивому поступку теперь он и богоданная супруга под защитой самого
могущественного шаха Аббаса, но... И Андукапар под наблюдением муллы приступил в
первый раз к омовению перед молитвой: сперва вымыл руки, смачивая их дважды от
локтей к кистям, потом правой рукой, тоже дважды, омыл лицо и провел дважды
мокрой рукой по голове. Затем, мысленно обращая к Христу жалобу на Мохаммета, он
влажным полотном вытер по щиколотку ноги, вычистил указательным пальцем уши, а
большим, по указанию муллы, потер мясистые мочки. Свирепо взглянув из-под
опущенных бровей на муллу, Андукапар, как послушный ученик, продолжал обряд:
потер затылок указательным пальцем и через голову довел его до горла.
Не совсем довольный вялостью движений Андукапара, мулла пообещал ему
произвести над ним главное таинство перехода в магометанство, как только он
освоит предмолитвенный обряд, и предложил ему завести молитвенный коврик. Затем
он повел Андукапара в мечеть, по дороге наставляя князя, чтобы он ежедневно и со
всем рвением рано утром, при восходе солнца, в полдень, после обеда, вечером и
отходя ко сну проводил этот предмолитвенный обряд.
В мечети Андукапар вслед за муллой покорно опустил руки, потупил глаза в
землю и прошептал: "Алла екбер", затем вскинул руки и задержал их возле ушей, а
лицо, полное скрытого бешенства, обратил на юго-восток. Потом, до боли напрягая
слух, Андукапар старался расслышать слова трех молитв, подсказываемые ему
муллой, и то нагибался, опершись руками, на колени, то падал ниц и склонял
голову к земле, прикладывая вспотевший лоб к подсунутому муллой священному
сероватому камню, добытому возле Неджефа, где Хуссейн пролил свою кровь, то
воздевал вновь руки, сжимающиеся в кулаки, к испещренному арабесками своду.
После заключительной молитвы мулла заставил Андукапара поворачиваться
направо и налево и потихоньку произносить: "Селям-он алейкюм!" - приветствуя
ангела и отгоняя сатану. Но мулла почему-то упорно не отходил. Андукапар
почувствовал, что ему не хватает дыхания, и испустил вопль: "А-ах!.. Бисмиллах!"
Вернувшись в свои покои голодный и обозленный, Андукапар решил всерьез
отречься от Христа, с такой легкостью отпустившего его, держателя фамильного
меча Амилахвари, к Магомету, но тайком, лишь для виду опускаясь на молитвенный
коврик, не признавать и Магомета, слишком трудного для него, сиятельного
Андукапара. После он уплел пол-ляжки барана, запил двумя тунгами вина и, бросив
крест на коран, принял на тахте блаженную позу буддиста и погрузился в
нирвану...
Гульшари, освоившись в Метехи, словно витала в розовых облаках и поэтому
сначала не обратила внимания на затею Андукапара, но, увидя, с каким
остервенением мулла принялся за Андукапара, а Андукапар за ляжку барана,
всполошилась. Нашлись тысячи причин отмахнуться от ловчего в чалме. Стоит ли
дарить Андукапару молитвенный коврик? Как будто и так шах не возьмет под свое
покровительство врагов Саакадзе. И потом, если у Андукапара после чистки ушей
такой аппетит, то, при ее любви к чистоте, не придется ли ежедневно резать
корову с толком?
И еще женщинам воспрещено посещение мечети, дабы не давать повода
мужчинам к неблагочестивым мыслям. Именно это обстоятельство помогло ей охладеть
к магометанству. Тогда что делать женщинам, если не путать мужчинам мысли? А что
еще запрещено мусульманкам? Ходить с открытым лицом? Но все мужчины Гурджистана
ее уже лицезрели, и от их красноречия она ничего не потеряла. А если ей и
приходилось ради блага царства самой расточать любезности могущественным
князьям, то муж неизменно получал львиную долю ее благосклонности и никогда не
ощущал убытка.
И еще решительнее Гульшари заявила мулле, что чадру не наденет, - кто же
будет заботиться о блеска Метехи, если она закутается, как мумия, в покрывало? И
вообще, пока царь не соизволит сочетаться высоким браком, следует скрыть от всех
смертных о ее намерении перейти в магометанство.
Шадиман не только поддержал строптивую, но доказал целесообразность ее
решения - на какое-то время отложить перемену веры, примерно, до победы над
Саакадзе, - дабы не дать повода церкови возмутиться. Ведь Гульшари дочь царя
Багратида! Нелегко удалось Хосро-мирзе добиться от Иса-хана согласия на
отсрочку, но довод, что князья могут совсем отказаться приезжать с семьями, а
это невыгодно для блеска Метехи, убедил наконец и хана, желавшего похвастать
перед шахом еще одной победой пророка. Но женщина уж не такая ценность, чтобы за
нее спорить. И Иса-хан весело отправился в покои Шадимана, чтобы предаться кейфу
