окно. - И твоему рубину должно быть ясно, что для охлаждения пыла соседних
турецких пашей необходимо было участие сарбазов... Иначе, - опасался атабаг
Лорийский, - Турция не только за морем: может вмешаться. Стамбульский вор умеет
подстерегать плохо спрятанное.
Гульшари разразилась уничтожающим смехом:
- И сейчас без улыбки не могу вспомнить: три дня торговались, даже от
меня скрыли! Может, теперь скажешь, правоверный, на чем договорились?
- Теперь эта тайна вот для того паршивого воробья, который другого места
не нашел, как на твоем подоконнике оставить свой навоз...
- А где Сакум оставил свой навоз после двухдневного пира в его честь?
- Клянусь, у Шадимана в голове, - ибо, по змеиному замыслу, должен был
прискакать рыжебородый гонец с ответом о согласии мелик-атабага на тысячу
сарбазов с лучшим минбаши. Перед тем зазнавшийся владетель требовал прислать ему
на помощь не меньше двух тысяч...
С креслом в руках чубукчи застыл на пороге.
- Кто? Турки?
- Нет, Саакадзе!
"Странно, - подумал Шадиман, - словно даже стены покраснели, никогда
раньше такое за ними не замечал", - и гневно прикрикнул на чубукчи:
- Сюда! - Опустившись в поданное кресло, сверкнул глазами и прошипел: -
Вот какую радостную весть ты притащил нам, прыгая по болотам и ползая по
оврагам?!
Маленькие плутоватые глазки Сакума вспыхнули злобой. Он тоже вспомнил
свой недавний въезд в Метехи и как-то весь подался вперед, сжал кулаки и
прохрипел:
- Пыль и грязь - не фамильная ценность, серная баня смоет. Я - советник,
раньше надо выслушать...
- Как, к серной бане гнал тебя Саакадзе?!
- До меня дошло, что однажды возвращался с неудачной охоты на барса один
родовитый князь, обильно поливаемый мутным соусом из дождевых капель, ибо
небесный повар принял его за пережаренного фазана. А когда родовитый долетел до
своего гнезда, то и птенчика там не оказалось...
- Да поможет тебе аллах просветить смиренного Хосро. Что еще дошло до
советника, пока он из жирного барана превращался в общипанного петуха?
- Еще дошло, царевич из царевичей, что первое посещение одного
высокорожденного Георгием Саакадзе пришлось как раз в то утро, когда у
богоравного из конюшни последний слуга вывел на продажу последнего коня...
Раньше надо выслушать...
- Если до тебя больше ничего не дошло, то думай о настоящем, ибо сказано:
дешевле верблюжьей слюны стоит заносчивость, исходящая из опустошенного
бурдюка... Говори! И не стой! Ибо если табурет нельзя будет отмыть в серной
бане, то сатана не воспретит подарить его слуге.
Как пойманный в капкан, озирался Сакум: неужели это с ним так обращаются?
Не эти ли лисицы лебезили перед ним, распустив льстивые слова, как пушистые
хвосты? Разве не они хвалили его за советы и действия, обогатившие владетеля
Лоре? А как перед Сакумом, знатным и могущественным, трепетали пригнутые им к
земле подданные владетеля Лоре! Каким богатством сверкал его дом!.. Сакум
опустился на подставленный чубукчи табурет и внезапно ощутил, что его былой
блеск безвозвратно потерян, он лишь жалкий проситель... И потянулись слова его
нудной, серой нитью.
- Сначала рыжебородому лазутчику во всем сопутствовала удача.
Притворившись больным, - так Сакума уверил рыжебородый, - он стал следить за
берлогой хищника. Все высмотрел верный лазутчик: в замке двести дружинников,
почти половина без коней. Стены хотя и высокие, но что для владетеля Лоре
недоступно?! Сам Саакадзе куда-то скрылся со своей сворой, очевидно готовится к
осаде Тбилиси: как хвастал младший сын Саакадзе. И вдруг не на Тбилиси, а на
Лоре бросил сатана своих головорезов, и не двести, а две тысячи. Но Лорийская
крепость, окованная железом, как ястребиное гнездо, нависла над лесистыми, а
частью безлесными высотами. Можно еще прорваться на замкнутую поляну,
примыкающую к подножию крепостной горы, но никак не вырваться: поляна
пристреляна, и там царствует смерть. Владетель смеялся: пусть десять дней
попрыгают, пусть повоюют у моего порога, охрипнут, а за это время Хосро-мирза
минбаши с пушками пришлет. От воя и визга "барсов", от ударов в сатанинское дапи
жители в ужасе затыкали уши и метались по улицам, не зная, кого молить о
помощи... Уже ночь побледнела, когда, наконец, - как тогда условились в Метехи,
- у южных ворот громко пять раз прокричала кукушка. И сразу по ту сторону стены
раздались вопли: "Назад! Спасайтесь! Персы! Пушки везут! Пушки!" И такой конский
топот, такое ржание потрясло воздух, что владетель не только уши - глаза зажал.
Наверно, поэтому и крикнул неосмотрительно: "Открой, Сакум, скорей ворота.
Пожаловал сам Иса-хан с грозными тысячами. Еще бы! Он лично хочет изловить
ностевского зверя с его хвостовой свитой. Не следует и нам фазанить. Немедля
отправь в погоню за "барсами" наше войско, ибо шах Аббас за поимку хищника
одарит и меня и тебя!" Но лишь только по моему приказу открылись ворота, в них
лавиной хлынули проклятые саакадзевцы... Едва я успел кинуться к владетелю, как
следом ворвался сам "барс". Раздумывать было не время. Через тайный ход я и
владетель Лоре, отважный мелик-атабаг, бежали к горным расселинам. О, горе нам!
