Кажется, на годы хватило бы насмешек, но вошла Хорешани, и сразу
оборвался разговор не для женского уха. Бурным весельем встретили они известие,
что жирные телята томятся желанием быть растерзанными "барсами", а тугие
бурдючки сами выкатились из подвала.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
- Опять не тот сон! - вскричал Хосро, швырнув в Гассана золоченые коши. -
Когда же ты, радость собаки, увидишь сон, желательный мне?
- О ага мирза, сосуд благовоний, разве я повелеваю снами? Я вижу то, что
аллах благосклонно посылает. Хороший сон, ага. О гебры, - закричал я, - почему
ишак, нагруженный шелковыми коврами, вылез прямо из солнца?
- Что? Ишак? И ты смеешь называть это хорошим сном?! - И обозленный
Хосро, схватив кальян, свирепо запустил им в Гассана.
Ловко увернувшись и наступив на расколотый фарфор, Гассан невозмутимо
продолжал:
- О гебры, будьте свидетелями перед небом - не аллах ли гяуров въехал на
ишаке в священный город? Не за ним ли с мольбой и надеждой бежал народ?
- Замолчи, презренный! - вскричал Хосро, вспомнив замок отца в Кахети,
где любил молиться перед иконой, изображавшей въезд Христа в Иерусалим. - Как
смеешь ты, жир кабана, думать, что народ бежал за ишаком?
- О аллах! За кем же бежать народу, если ишак вез священную поклажу? -
Заметив зловещие пятна на лице Хосро, предвещающие большую битву, Гассан
услужливо пододвинул к Хосро столик с драгоценной вазой, предварительно выхватив
из нее бархатистые розы.
- О ага мирза, дослушай милостиво, и ты увидишь, что ишак тут ни при
чем... Вылез ишак из солнца и оглядывается, где ему разостлать коврик. О ишак,
закричал я, разве ты не узнал дом ага мирзы?.. - Гассан вдруг на миг замолк: он
увидел через решетчатое окно скачущего всадника в шлеме шахского гонца и,
захлебываясь, вскрикнул: - О ишак, ишак, стели скорее коврик под ноги моему ага
мирзе, ибо не по песку же он пойдет к шах-ин-шаху!..
Задыхаясь, вбежал молодой слуга:
- Велик аллах в своем милосердии! От шах-ин-шаха гонец! Да живет шах-ин-
шах вечно, он призывает тебя.
- Гассан, - завопил Хосро, величественно сбрасывая с себя парчовый халат,
- прими дар! А если беседа со "львом Ирана" будет для меня радостной, получишь и
золоченые коши.
Тинатин вышла на верхнюю террасу сада. В обычной истоме томились пальмы,
опять таинственно журчал фонтан. Но Тинатин знала, - сегодня все необычно.
Сегодня решается поход на Грузию... "Опять моя страна подвергается смертельной
опасности. Сквозь зелень платанов здесь так же будут алеть розы, нежные звуки
лютни нарушать дрему апельсиновых деревьев, а там долины захлебнутся в крови,
стоны разгонят птиц, сгорят города... Пресвятая богородица, защити и помилуй
твой удел! Но, может, победит царь Теймураз? Нет, не царь, а Саакадзе... Тогда
стоны заглушат лютню и кровь затопит Исфахан, как было после Марткоби. Сколько
пыток, сколько виновных и не виновных в поражении погибло мученической
смертью... Плач потрясал ханские гаремы. Каким страданиям подверглись матери,
жены, сестры казненных по велению шаха... О, где найти покой?! Сердце двоится
и... Позор! Я снова молю бога о ниспослании победы грузинскому оружию..."
Тинатин испуганно оглянулась, провела ладонью по лицу, точно смахнула
опасную мысль. Она старалась думать о другом... Шах все больше внимателен к ней.
С годами он остывает и к ласкам молодых наложниц, и даже к законным женам. Лишь
одна Тинатин владеет его сердцем, его мыслями. Уже без ее совета властелин не
решает ни одно дело. Вот и вчера... Ни на минуту не раскаивается она, что
восхитилась мыслью шаха направить в Грузию Хосро-мирзу, а не страшного в своей
жестокости Юсуф-хана. "О мой повелитель, - вскрикнула она, целуя край его
одежды, - Хосро-мирза завоюет тебе непокорные земли, ибо у кого жар в горле, тот
перелезет к источнику даже через колючий забор". Шах долго смеялся: "Бисмиллах,
этот мирза уже пятый плащ на майдане покупает, совсем готов для воцарения в
Грузии, - одного не хватает: моего благосклонного повеления. Твои уста изрекли
истину: я свое царство умножил мечом, пусть и мирза мечом добудет грузинский
трон... Иншаллах, Хосро-мирза возглавит грозное нашествие иранских войск на
Гурджистан".
Тинатин вздохнула. "Сколь милостив бог к моей Картли, - думала она. -
Хосро - грузин; может, подобно мне, призывает тайно в помощь пресвятую
богородицу... Потом Хосро - Багратид, родственник... Кто в Картли не вспомнит,
что отец Хосро, царь Кахети, Дауд, был братом Симона Первого, деда Луарсаба
Второго? Багратиони много веков славились рыцарством. И Хосро не захочет
восстановить против себя царство, где надеется царствовать. Пусть царствует в
Кахети, а Луарсаб в Картли... Как разумно поступила она, укрепив желание шаха
направить в Грузию царевича Хосро".
Размышления Тинатин прервала вбежавшая Гулузар. На ее густых ресницах
дрожали слезинки. Прижимая к себе маленького Сефи, она бросилась к ногам
Тинатин:
- О моя повелительница, о госпожа моей жизни, защити мое дитя! Что сделал
тигрице мой сын? Он прекрасен, как луна в четырнадцатый день рождения, и
отважен, как Сефи-мирза.
И Гулузар, торопливо глотая слезы, рассказала, как Зюлейка зачастила к
