посланцы-монахи и донесли католикосу об успехах Дато-"уговорителя", я не
пробудился от персидской спячки. И вот, по
законам неба, пожинаю то, что посеял. "Святой отец" со мною неумолим, он не
боится персов, - турки сейчас сильнее.
Сильнее, ибо с ними Саакадзе... Он нужен султану для большой войны с шахом
Аббасом. Даже Симону, слепцу в короне,
видно, что носитель полумесяца исполнит требование Непобедимого и даст ему
янычар, пушки, монеты, коней. Отдал бы и
любимую одалиску, если бы не опасался, что Дато не довезет ее в сохранности...
Что ж, торг неубыточный, взамен Моурав-
бек обещает Стамбулу отвоевать у Ирана захваченные шахом Аббасом земли. И...
отвоюет! А грузинские княжества султану
нужны лишь на легкую закуску перед сытным пиром. Но если персы покинут Картли,
то и закуски не будет. Да, неразумно
гладить "барса" против шерсти. Царевич Хосро должен это понять... немедленно..."
Как раз в этот час Хосро и обдумывал немедленный отход иранцев из
Картли. Он отстранил тонкогорлый кувшин с
красным кахетинским, стоящий на изящном арабском столике, и повелел Гассану
пододвинуть к нему персидский сосуд с
дюшабом - напитком, лишенным, как мерин, самого важного - хмеля. Исфахан не
Тбилиси, надо привыкать!
"Но святой Антоний видит, отступление будет временным. Шах не
успокоится, пока, живой или мертвый,
Непобедимый не предстанет перед его мечом мщения. Нам вдвоем в Картли тесно. В
Картли? А разве не Кахети мой удел?
Кахети и Картли... Раз сам Саакадзе объединил, разъединять неразумно. А
Теймураз? Шах не допустит. А Симон? Саакадзе
не допустит. А Саакадзе? Князья не допустят - устрашатся. А католикос? Не
допустит ни Саакадзе, ни Симона. Этот глупый
петух любым средством старался заслужить ненависть церкви. Разве трудно было и
шаху служить и церковь задабривать?
Церковь! Сильнее оружия нет! А я церковь ничем не разгневал, напротив - богатые
подарки с Гассаном послал. Приняли,
благословение тайно от Гульшари прислали. У Шадимана монаха выслушал, крест
поцеловал. Хочешь винограду -
ухаживай за лозой! Монах растрогался, говорил: "За целость Тбилиси святой отец
благодарит". А я думаю - за подарки
тоже. Жемчужные четки святому отцу послал, алмазный орех, изумрудное ожерелье
для святой девы Марии. Ларец с
золотыми изделиями для свиты послал - Гассан посоветовал. Монаха уверил, что
благодарность за добро занимает в моем
сердце избранное место, а мохамметанство не душою принял, а чтобы не погибнуть,
в мыслях же все равно сыном Грузии
остался. Шадиман очень одобрил мои ходы на шахматной доске судьбы. Но искушать
небо неразумно. Аллах не скуп на
милосердие, но даже он не может превратить восемь дней в восемь лун. Потом -
Гассан сердится, сны плохие видит, а я не
внемлю..."
Удобно устроившись, на подушках цвета неба и моря, Хосро-мирза вызвал
Гассана, велел подать бирюзовый
кальян и... начать скрытно от слуг Метехи складывать в сундуки дорогую одежду и
ларцы с ценностями.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Уже третью куладжу подает чубукчи князю Шадиману из рода Бараташвили,
везиру царя Симона Второго, но и эта
- сиреневая, отороченная лисьим мехом, вызывает у него гримасу неудовольствия.
Она более соответствует ночному пиру,
но не подходит к сегодняшнему дню - дню трезвых разговоров и холодных расчетов.
Поднялся Шадиман раньше обыкновенного. Костоправ промассировал его,
пригладил пышную бороду цирюльник,
а слуга, приставленный к благовониям, надушил усы и красиво отполировал ногти.
Поднесли зеркало в турецкой сетчатой
раме, в нем отразился изысканный царедворец, нанизывающий перстни на выхоленные
пальцы. Он скептически оглядел
себя и скривил губы.
"Все безупречно, но почему-то не по вкусу одежда: то слишком мрачная,
то слишком праздничная, то... Но разве в
одежде суть? В бархате и атласе? В парче и шелке? Конечно, в одежде! Или,
скажем, в цветах, созвучных дневным
событиям. Даже земной шар показался бы смешным, если б вдруг над ним нависло
черное небо, затканное не звездами, а
желтыми обезьянами, а море вздумало бы плескаться не бело-денежной пеной, а
буйволиными копытами. И еще большим
шутовством показались бы деревья, раскачивающие на фиолетовых ветвях поющую
форель. К счастью, нельзя исказить
понятия, навсегда определенные для нас веками; и кто не осознает этого, -
достоин смеха и презрения. Вот простой случай:
на прошлом съезде князей вздумал Джавахишвили натянуть на свои жирные плечи
розовую куладжу, а что вышло? Что бы
князь ни сказал, все покатывались со смеху. "Змея укусила жену моего
телохранителя", - невзначай сообщил князь. И хохот
поднялся такой, будто шуты на баранах джигитовали. "Смерть настигла брата
княгини", - печально объявил князь. А все,
чтоб не расхохотаться, платками рот прикрывали. А как кусал усы сдержанный
Хосро-мирза, когда Джавахишвили
пожаловался на звездный дождь, уничтоживший виноградники. Если князь не растерял
окончательно мозги от времени
Георгия Саакадзе, времени звездного дождя и освежающего града, то наверно по
возвращении в фамильный замок
швырнул розовую куладжу в бочку с дегтем. И еще другое вспомнилось. На царскую
охоту владетели собрались. Как раз в
