- Вижу и удивляюсь, почему персы такое терпят? - негромко сказал
Вардан.
- Говорят, Симон угождает католикосу: еще не венчан в Мцхета - выходит,
не царь!
Строя всякие предположения, тбилисцы не заметили, как тысяча арагвинцев
ночью вышла к Инжирному ущелью,
как все улички и закоулки, примыкавшие к крепости, стали охраняться дружинниками
Андукапара. А Мамед-хан со своей
тысячей плотной стеной преграждал путь в Инжирное ущелье. Отборные дружины
Шадимана и Андукапара обложили
крепость, а все проходы из уличек к крепости охраняют сарбазы, подкрепленные
десятками мушкетоносцев.
Ни один любопытный не мог проникнуть за живую изгородь, не мог
приблизиться к тройной цепи.
В ночь на воскресенье до горожан долетели отдельные крики: "Победа
князю Шадиману!", "Победа Хосро-мирзе!",
"Да защитит аллах Иса-хана!"
"Проверяют войска перед царским смотром", - говорили тбилисцы, сладко
позевывая в своих постелях.
Спит и Метехи. И еще слышнее снизу доносится рокот ночной Куры. Лишь в
покоях Шадимана горит светильник,
отбрасывая чудовищные тени на персидские и турецкие ковры. Шадиман углубился в
послание. Сам не зная почему, он так
подробно описал Георгию Саакадзе дела Тбилиси, предостерегал от неверного шага и
не преминул похвастать, что без
единой стрелы очистил Картли от лишних...
"Видишь, Георгий, - продолжал Шадиман, - я оказался мудрым правителем.
Персы уходят до одного, даже стража
царя Симона сейчас из грузин. Теперь тебе не с кем воевать. Скажешь: "А с
князьями?" Не время! Надо защитить Картли...
от турок также. Вспомни случай с ахалцихскими атабагами: тоже опрометчиво
обратились за помощью к туркам. И чем
кончилось? Раньше помощь стамбульцы прислали, потом сами пришли. Сначала
заставили дань платить, потом ислам
навязали, а еще позднее расположились, как у себя дома, забрав власть над
Ахалцихским княжеством... И вот сейчас тебе,
Великому Моурави, приходится подчиняться тому, что противно твоему духу. Я, во
имя иверской божьей матери, убеждаю
тебя: забудь вражду, приди в Метехи; будешь встречен с почетом! Вырази согласие
подчиниться царю Симону и стань
снова Великим Моурави. Клянусь святым мучеником Гоброном и ста тридцатью тремя
его воинами, мои слова правдивы.
Но если не доверяешь, напиши, на каких условиях примешь власть над войском
четырех знамен Картли? Тебе же царь
поручит воздвигнуть новые крепости и сторожевые башни на рубежах, сопредельных с
Турцией и Ираном. Если
пожелаешь, пойдешь войной и отторгнешь захваченные врагом земли. Князья? Все
подобострастно подчинятся твоему
мечу - мечу полководца! Обдумай, Георгий. Ты ведь знаешь, церковь против тебя,
помощи неоткуда ждать. Да и, как уже
писал, воевать не с кем. Видишь, как я доверяю Великому Моурави... да, Великому!
Ты можешь погубить меня: стоит
только отправить мое послание шаху Аббасу или... хотя бы Зурабу Эристави. Кстати
о коршуне. Захочешь, выдам тебе... Все
действия его как будто верны и полезны царству, но ты убедил меня, и я не
доверяю честолюбцу, мечтающему воцариться
над горцами. Безумец уверен, что я позволю ему придавить горскими цаги корону
Картли. Как уже через Хорешани тебе
обещал: если изменит, отплачу! До конца сокращенных дней запомнит, что со
"змеиным" князем шутить опасно: может
ужалить смертельно.
Итак, Георгий, жду твоего согласия.
Руку приложил Шадиман,
владетельный князь Сабаратиано.
Не нужно быть смиренным!
XIV круг хроникона, год 325"*.
______________
* 1625 год.
Свернув свиток и запечатав его голубым воском, Шадиман накинул темный
плащ, прикрыл резную дверь,
выходящую на балкон, погасил светильник и вместе с чубукчи спустился по лестнице
и исчез в ночной мгле... Если бы семь
тигров ворвались в маленький домик смотрителя царских конюшен, и тогда не так бы
поразился Арчил. Растерянно
оглянувшись на всемогущего князя Шадимана, он неловко опрокинул табурет и
несмело попросил князя удостоить его
честью и присесть на тахту, с которой спокойно приподнялся Папуна.
- Сам же просил тайно послание передать, - засмеялся Шадиман, - а
сейчас смотришь, словно увидел на мне
куладжу цвета сгнившей груши, отороченную мехом, похожим на крапиву. Э-э,
веселый азнаур Папуна! Я готов
поклясться, что болезнь твоя прибыльна Георгию Саакадзе: много полезного увидел
здесь!
- Для тебя, князь Шадиман, мало.
- Это ты к чему?
- К твоей дружбе с черными бесхвостыми чертями. И еще знай: шакал
ястребу не спутник.
- Ты слишком откровенен. Не опасно ли?
- Э, князь, я больше всего опасаюсь попасть в гости к дураку, остальное
на земле бог устроил все по своему нраву.
Шадиман, искренне смеясь, отстегнул цепочку и сбросил алтабасовый плащ
на чучело джейрана, стоящее в углу.
Заметив неодобрительную ужимку Арчила, хмуро отошедшего к окну, Папуна
сказал:
- О-о, Арчил! Так ты принимаешь умнейшего из умнейших? Где то вино, за
которым я сегодня гонял конюха в
"Золотой верблюд"?
Шадиман сам не знал, почему охотно восседал на поданной ему подушке,
почему выпил с Папуна, почему,
несмотря на колючий язык азнаура, от души был доволен веселой беседой, и вдруг
спросил:
- Скажи, азнаур, не хочешь ли при царе Симоне должность занять?
