линиями, небо наваливалось на них как бы одним синим плечом, и орел, распластав
огромные крылья, парил над
Самгорской равниной. Будничность дня была чревата опасностью, ибо могла
обернуться весельем не в его, Зураба, пользу.
Такова истина! Судьба часто прикрывает мнимым спокойствием бесчисленные козни, и
порой даже опытному охотнику не
распознать в безоблачном небе смертоносную молнию. Страх, несомненно, нашел
лазейку в сердце Зураба, но он
предпочитал не замечать его или по крайней мере не давать повода окружающим
думать иначе, чем он хочет.
Навстречу неторопливо двигались арбы, скрипя, как тысячи грешников в
аду. Глехи при виде надменного
владетеля низко кланялись и сворачивали в сторону. Зураб, подбоченившись,
спрашивал, откуда держат они путь, не
встречали ли всадников, седла которых обиты золотом или серебром. Глехи вновь
низко кланялись, говорили, что везут на
тбилисский майдан сыр и зелень, а богатых всадников не видели. Только в духанах
"Юноша солнца" и "Источник вина"
говорили им пастухи и охотники, что на Гомборском перевале вновь появился царь
Орби, ударом когтей пронзающий
всадника и коня. А если нет коня и всадника, то и седла не увидеть, ни золотого,
ни серебряного и даже медного, - наверно,
их в гнездо тащит, а там обменивает у царя кабанов или царя волков на змей.
Ганджинцы и шамхальцы такие седла очень
любят. А в Картли поэтому как раз змей стало больше, чем седел.
Зураб так сжал нагайку, что глехи, скинув войлочные шапчонки, поспешили
убраться с его глаз. Зураб взглядом,
полным ненависти, стал следить за орлом, - он верил в существование царя Орби,
издревле покушавшегося на горский трон.
Жаром полыхали Самгори, медведки и саранча прыгали у занесенных пылью обочин, и
возле высыхающего ручейка жалко
поникли поблекшие цветы...
Вернувшись в Метехи, Зураб подошел к колчанам, напоминавшим об
исчезнувших гонцах, и, прежде чем вложить
в белый стрелу с орлиным пером, произнес заклятие: "Царь Орби, да загорится у
тебя клюв! Не тронь моего трона, лети к
чужим! Пусть ослепнут у тебя глаза!"
Наполнив до краев рог черным вином, Зураб залпом осушил его, крякнул и
провел рукавом по усам. Время
улетучивалось, как это вино. Проходили облака. Огненное колесо солнца то
взбиралось на синюю кручу, то скатывалось в
бездну. Кура и Арагви, обнявшись, сливали свои струи, белоснежную и
коричневатую, устремляя их в изменчивую даль. И
цель его жизни - горский трон - также оставалась недосягаемой. Горский трон! В
алмазах льдин и рубинах зари!
А на княжеской аспарези продолжалась свалка, словно все карлики
повылезли из глубины скал, сцепились друг с
другом, визжат, трясут позеленевшими бородками, угрожают маленькими мечами, а
поделить шкуру не могут, ибо
принимают за нее мыльную пену, а блеск пузырьков - за блеск драгоценных камней.
И он, Зураб Эристави, бессилен
обуздать этих карликов, подчинить их своей могучей воле, сделать исполнителями
великолепного замысла.
Зураб вынул из мехового чехла зеркало в индусской оправе. С некоторых
пор он внимательно следил за
морщинами, коварно подкрадывавшимися к его вискам. Годы отбегали назад со
скоростью берберийских скакунов, и тень
"барса" продолжала лежать на их тропе. Надо спешить! А для этого придется так
сжать владетелей, чтобы кровь снова
забурлила в их онемевших венах.
Он подошел к овальному окну и смахнул на каменную плиту розы. Наступив
на них, Зураб прильнул к стеклу. На
дворе замка было тихо, день клонился к сумеркам, но гонцы опять не появлялись. В
пору было самому вскочить в седло,
обитое медью.
Но князь Арагвский напрасно тревожился. Царь Орби был ни при чем. Виной
всему был Анта Девдрис, суровый
"старец гор" в далекой Тушети. Осторожности ради он решил только через
двенадцать дней сообщить нетерпеливому царю
Теймуразу об уходе из Кахети Хосро-мирзы и Иса-хана. Вот почему и гонцов Зураба
учтиво запирали в башни, что
высились над тропой Баубан-билик. В тех же башнях хранились седла, обитые
позолоченным серебром, серебром и медью...
Если Зураба охватила тревога по одним причинам, то Шадимана не меньше -
по другим. Ушли персы - словно
саранча снялась с места. Казалось бы, должно, случиться нечто невероятное:
стихийно вспыхнет празднество, шумное
веселье охватит Верхнюю, Среднюю и Нижнюю Картли, замелькает множество ярких
масок, хлынут потоки вин, бурдюков
появится больше, чем храмули в Храми, под гром пандури запестрят цветы в волосах
кружащихся в пляске женщин и
виноградные лозы на челе воинственно танцующих мужчин... А главное: княжество
должно встрепенуться, вспомнить о
доблестных знаменах, сплотиться под эгидой мудрости Шадимана. Но ничего не
случилось.
Наоборот, какая-то настороженность сковала Тбилиси; город, словно
камень в озеро, погрузился в тишину. Она
была подозрительнее тысячи лазутчиков, одетых в рясы монахов. В палатах
католикоса они устраивали сборища, в закрытых
дворах соборов сгружали с верблюдов длинные ящики, - поговаривали, что это
свечи, присланные в дар грузинскими
обителями из святой земли: монастырем Апостолов и монастырем во имя патриарха
Авраама. Так ли? А из Бенари
прорывались подозрительные слухи.
