огромными владениями султана, простиравшимися от самого Гибралтара до
Персидского залива и от "Железных ворот" на
Дунае до нильских порогов. Управление такой империей, казалось, должно зиждиться
на соблюдении существующих
законов, - конечно, жестоких, низводящих подданных до уровня рабов и стиравших
грань между богом и падишахом, - и
все же законов. Но султанские законы в политических условиях средневековой
Турции стали иллюзорными, и между
верховным везиром и предводителем пиратов стерлась грань. Там, где все
дозволено, с неимоверной быстротой, как
следствие тирании, развиваются хищнические инстинкты. Представитель высшей
власти запасается оружием разбойника,
он намечает жертву, и горе тому, кто угодит в его сети. Бесправие торжествует,
достоинство человека попрано, правосудие
молчит, палач хохочет.
Но что страдания, что слезы одной семьи? Они тонут в море
несправедливости, их считают ничтожными, как
ничтожна гибель одного стебля, смятого ураганом. Все же капля за каплей долбит
камень, размывает стену мнимого
благополучия: наверху под ослепительным солнцем сверкают полированные плиты,
внизу сырость разъедает основание.
История одной семьи как бы становится историей нравов, обличительным документом
угнетенных и униженных.
Прав ли был Георгий Саакадзе, проводя прямую связь между пороком,
свойственным представителям высшей
турецкой знати, и инертностью сотен тысяч обитателей империи? Безусловно.
Насилие, опирающееся на религиозный
фанатизм, парализует волю. Ятаган, поднесенный к горлу, способен исторгнуть из
груди рабе вопль восхищения султаном.
Коран за покорность на земле сулит услады рая. Порабощенный вынужден оставаться
рабом. Так было и в Стамбуле и
других городах империи, где развитие ремесел почти прекратилось и где так
успешно процветал торгово-ростовщический
капитал, который разрушал старую военно-феодальную систему, но не создавал
новой.
На рубеже двух столетий - XVI и XVII - с особой силой вспыхнули
восстания крестьян. Но новые хозяева
государства, помещики-феодалы, оттеснившие военных ленников, "рыцарей", и
пробивавшиеся к политической власти,
потопили крестьянские восстания в море крови. На железных колах погибали
смельчаки, дерзнувшие считать себя людьми.
Как повелось в течение столетий, при каждом завоевании османов военным
ленам отводилась половина земель, но
главным средством обогащения оставалась не хозяйственная эксплуатация земельных
угодий, не торговля, а грабеж
завоеванных территорий: получение военной добычи, рабов и дани.
Развал военно-ленной системы повлек за собой снижение военной мощи
Оттоманской империи. Начался "период
остановки". Границы Турции более существенно не изменялись. Несбыточной мечтой
оставалось желание отбить у
Московского государства Астрахань и Казань, завоевать царства Западной и
Восточной Грузии. Но легкий способ наживы -
грабеж - глубоко проник в сознание пашей и беков, он настолько узаконился, что
казался таким же естественным, как
поглощение пищи или любовь наложниц. Подавление слабого, присвоение чужого!
Удовольствие для себя, печаль для
оскорбленного - вот мораль правящей верхушки империи; мораль, которая возвышала
Хозрев-пашу в его собственных
глазах. Он грабил безудержно потому, что и власть его была безгранична. За ним
стояли вооруженные силы, корпуса
сипахов, орты янычар, флотилии пушечных кораблей. Господин над живыми душами, он
легко превращал их в мертвые.
Афендули могли считать себя погребенными.
Там, где отсутствует правосудие, стирается, как медная монета, честь.
Жестокость быстро уживается с
подкупностью. В Стамбуле не стало закрытых дверей для того, кто хотел платить.
Постоянный посол короля Людовика XIII,
граф де Сези, орудовал золотом, как отмычкой. Иной раз, пускаясь в рискованные
авантюры, как в деле Афендули, он
прятал орудие взлома в атласный камзол и, вспомнив об этике, делился золотом с
сообщником. Мог ли воскресить семью
Афендули верящий в будущее Георгий Саакадзе? Он знал, что за каждым его шагом
неустанно следит верховный везир,
ненавидящий его. Но у него, Моурави, была своя мораль: "Брат для брата в черный
день", и он не собирался ею
поступиться. Все напряженнее становился поединок между Великим Моурави и
верховным везиром.
Охваченные грустью Русудан и Хорешани намеревались немедля отправиться
к семье Афендули. Саакадзе удержал
их: пока Матарс не превратит руины Белого дворца в неприступную крепость,
способную хоть неделю выдержать осаду...
скажем, башибузуков Хозрев-паши, не стоит давать им повод ускорить нападение.
Много отдал бы и посол франков за возможность причинить неприятность
Моурав-беку, но...
Тихо тянулось утро.
Наступил полдень. У ворот затопали кони. Автандил угадал: это
прискакали Заза и Ило. Они расцеловали Магдану,
назвав ее мудрой и осторожной: ведь она, сколько де Сези не упрашивал ее, ни
разу не посетила франкский дворец,
предпочитая неделями гостить в доме Моурави.
Князья, как только вошли, стали убеждать Саакадзе побеседовать с отцом
Елены: "Он словно обезумел, не
перестает кричать: "Сундук! Сундук мой!". Решено, что он с матерью вернется в
Афины и опять станет купцом. Но как
