Нет, опасно. Но если благо духовное ставлю выше временного, то почему должен
здесь смущать души алчущих
благоприобретенным? Разве мало найдется укромных уголков в Европе, где я сумею
за... о, эти ослы совсем не знают цену
ожерелья, я продам его не за след слюны! А главное - письмо! Медальон! И услада
для женщин!"
- Покажите усладу для женщин!
- Да просветит меня святой Омар! Не понимаю, что тебе, святой отец,
показать? Что на нас явно, все видишь, а что
скрыто, зачем тебе показывать?
- Бесстыжие твари! Подслуживаетесь соблазнителю, да еще в базилике
господней? Для женщин, говорю, что у вас
спрятано?
Турки мялись, шептались, младший фыркнул и получил от старшего
подзатыльник, а в итоге старший сердито
сказал:
- Мы тихие, аллах запрещает нам показывать буйное неправоверным. Но
если правда купишь и хорошо
заплатишь... Аба, Измаил, покажи монаху усладу! Ты молодой, аллах простит...
- Да разбавят черти вашу кровь дегтем! О мадонна! - рассвирепел Клод. -
Тьфу! Дьяволы! Да еще в храме божьем!
Турки заморгали глазами:
- Ага монах сам сказал: "Покажите"! - а теперь "тьфу!" Да еще в храме
божьем!
- Усладу, нечисть! Чтоб на вас кожа висела клочьями!
- Ага монах, для нас чорба, для тебя шербет! Зачем сердишься? Разве не
аллах создал человека, как задумал? Или
лишнее прибавил?
- Молчите! Не вам обсуждать сотворенное духом святым!
- Мы тихие, как пастырма, тоже так думаем: что есть, то есть... а на
золото посмотри.
Почти вырвав из рук турка медальон, Клод Жермен раскрыл его и просиял:
"Так и есть, портрет де Сези! И
надпись".
- Сколько за медальон и письмо?
- Ага монах, солнце твоей радости и гвоздь нашего желания! Мы раньше от
ожерелья хотим избавиться, а этот...
мед, как ты назвал, и на базаре можем продать, никто не удивится.
- Сколько за ожерелье?.. За все вместе?..
- Раз радуешься, тогда немного: тридцать кисахче за все вместе.
- Вы ума лишились, кабаны! Пять - и чтобы я вас нигде не встречал!
- Ага монах, мы тихие, тоже этого хотим, но меньше тридцати не
возьмем... Дервиш сказал, сорок стоит одно
ожерелье. Аллах свидетель, опасаемся.
- Тогда три за письмо и медальон.
- Грушу тебе, хвостик нам? Хар-хор! Нет, ага монах, медальон и письмо
можем в Фанар отнести, греки тоже любят
чужие украшения и ожерелье могут купить. Сюда ближе, потому в храм божий пришли,
твое счастье! Тридцать кисахче.
Аллах видит, дешевле нельзя.
Клод Жермен еле сдерживался: "Еще не хватает, чтобы к грекам попало
письмо и медальон! Они в отместку за
каверзы против патриарха устроят очищение этому де Сези. А я? Снова у него в
подчиненных? Нет! В моих руках
вещественная сила). Теперь граф должен прислуживать мне!"
Долго и нудно торговался Клод, то скидывая, то набавляя.
Но гурки стояли на своем и не уступали. Клод прохрипел:
- Согласен, подручники дьявола! Давайте!
- Раньше неси пиастры. И знай: хоть мы бедны, но считать умеем. Где
монеты?
Иезуит с презрением взирал на турок: "О, как далеки они от
евангельского идеала".
- Что же вы думаете, - надменно произнес Жермен, - столько денег -
легче пуха? И я при себе их держу?
- Нет, ага монах, конечно, в святом месте прячешь... Мы тихие: кого
режем, тот не кричит. Если предательски
задумал на помощь звать, неподалеку наши правоверные, вместе посла обыскивали...
А тебя не станем, прямо секим башка!
- Я слуга господа бога, глупостями не занимаюсь! И вам не советую
хвастать, что мне продали ожерелье.
- Машаллах! Тогда будем медленно считать по-маймунски до ста, - если не
поспешишь, уйдем отсюда к грекам.
Итак: ени, бени, трени, чени...
Не успели турки досчитать до девяноста, как Клод вбежал с ларцем, ибо
он тоже умел ценить время.
После некоторых пререкательств порешили обменяться ценностями так: Клод
положил перед турками десять
кисахче, Ахмед - перед иезуитом письмо, Клод - еще десять, Ахмед - медальон,
Клод - последние десять, Ахмед - ожерелье
в ларце - и... Турки вмиг исчезли, словно растворились в зеленоватой полумгле
базилики.
"Ну, и дьявол с ними! Что?.. Что такое?.. В ларце вместо ожерелья
глиняный чертик! - Клод невольно
перекрестился: - Хорошо, что я неверующий и знаю тайны святых проделок, иначе
подумал бы, что слишком часто поминал
дьявола в храме и он отомстил мне, превратив золотые звезды ожерелья, которое я
видел своими глазами, в... Во имя Петра
и Павла, я и из письма и медальона выколочу сто... Сто? Нет, двести! Триста!
Миллион!"
- Гиви, - прошептал Дато, - ты "барс" или баран?! При серьезном деле
как лошадь фыркаешь! Чуть дело не
испортил.
- А ты в другой раз не бери Элизбара, это он меня рассмешил - схватился
испуганно за шарвари.
Заразительно хохотал Саакадзе, слушая "барсов".
- Но почему ожерелье не отдали?
- Как так ожерелье? - изумился Гиви. - Или ты забыл, Георгий, что
однажды сказал Эракле?
- Что-то не припоминаю.
- Он сказал, что особенно ему жаль ожерелье, он ведь берег его для
Магданы.
- Гиви прав, раз для Магданы, значит золотые звезды - ее и никто их не
смеет носить. И потом - это наша месть
послу, ибо Хозрев пять шкур, вместе с кружевами, сдерет с него за ожерелье.
- Ты угадал, Дато, но иезуита вы обогатили чрезмерно, ибо он теперь
десять шкур, вместе с бантами, спустит с
