сегодня свадьба ага Халила, а не
персидский шахсей-вахсей.
Незвездочеты быстро удалились, ибо боялись ножа, все чаще мелькавшего
перед их глазами. Звездочеты, напротив,
считая себя победителями в словесном и рукопашном бою, нехотя покидали селямлик.
Как видно, аллах, по своей несказанной доброте, решил продлить к ним
приветливость и раскинул над моим
двором звездное небо. Восхищенные звездочеты остановились будто вкопанные как
раз под окном комнаты, где уже
возлежала на ложе моя новая жена.
Подняв руки к звездам, они словно залаяли, и каждый о своем. Наутро
соседи уверяли, что такой веселой свадьбы
они никогда не видали. То было наутро, а теперь я, вздохнув, стал ждать, когда
аллах проявит приветливость и ко мне и
пошлет утомление неутомимым.
И вот было так, как должно было быть, ибо сказано: "Нет начала без
конца". Побледневшее небо прервало крики
звездочетов, и они, как стадо, повалили из калитки. Тогда я, не теряя времени,
ринулся в дом и в изнеможении полез на
ложе.
Зарема встретила меня радостно: "О повелитель моего сердца, я ждала
тебя, как жаровня ждет уголь, как сады -
дождь!" - "Всемогущий! - воскликнул я. - Затми небо темным покровом. Пусть
померкнут хотя бы на одно новолуние все
звезды!" И я мгновенно закрыл рот Заремы поцелуем. Вижу, и она не против,
прижалась ко мне и нежно шепчет: "О отрада
моих очей, о восторг моих дней! Не догадался ли ты принести мне курицу?!"-
"Неужели моя добрая мать забыла накормить
мою приветливую жену?" - "Нет, нет, свет моей жизни! Ханым обильно угощала меня!
Но ты учтиво выслушивал
звездокопателей, что способствовало моему аппетиту... Думала, догадаешься
принести кусочек наседки".
Я хотел применить испытанное средство: закрыть рот ее поцелуем, но
нигде не сказано, что возможно закрыть то,
что не закрывается. До первых петухов она между поцелуями шептала: "О небо,
пошли мне ку... курицу!" Все смешалось!
Внезапно с потолка тучей посыпались куриные перья. Задыхаясь, я навалился на
Зарему, стараясь защитить ее. "О Зарема,
остерегайся кур!"
Обняв меня атласными руками, Зарема нежно шепнула: "Куры ни при чем,
кур... кур..."
Голову мою, тяжелую, как обломок скалы, о которую бились босфорские
волны, наполнили видения: то мне
казалось, что я звезда и вот-вот упаду... скажем, с первого неба, то вдруг я
превращался в петуха и, свирепо топорща
крылья, вызывал на бой соперников. А куры сбегались со всего двора полюбоваться
на приятное зрелище! Но оказалось, что
это звездочеты. Они кричали: "Малосведущие, ваш язык подобен тупому ножу,
которым вы собираетесь резать кур!"
Обливаясь холодным потом, я открыл глаза. Зарема почему-то очутилась
сверху и сквозь влажные уста ласково
шептала мне на ухо: "Кур... кур..."
О аллах, не превращай сон в явь! "Ку-ка-реку!"
Вскочив, я захлопал руками, как крыльями, и понесся будить Айшу:
"Ай! Ку-ка-ре ку! Дорогая Айша! Скорей! Курицу! Свари! Жирную! Самую!
Твоя ханым! Ждет! Скорей! Петух!
Айша! Курица! Аман-заман!.."
Айша, выскочив на "оды сна", кинула на меня странный взгляд, поспешно
сунула мне в руку кувшин, выкрикнула:
"Опрокинь на голову!" - и попятилась. Мне послышалось, что за дверью она
кудахтнула. Обливая голову, я почему-то вслух
сказал: "Не следует удивляться: когда служанка живет в доме столько, сколько
тебе лет, она имеет право и кудахтать". И тут
Айша, подобно полководцу, громовым голосом закричала: "Невежды! Кто же режет кур
тупым ножом?! Ай аман! Ту, ту
лови!.." И такое кудахтание раздалось под светлеющим небом, что я зашатался.
Окатив себя водой из кувшина, я выскочил
во двор, Айша со слугами ловила кур. И какая-то сумасшедшая, уже без головы,
прыгнула мне в лицо. Опрометью
кинувшись назад в дом, я приказал слуге вылить на меня еще кувшин воды. Затем
надел праздничную одежду и пошел как
следует поблагодарить мою добрую мать за хорошую жену. Но Зарема, опередив меня,
выбежала в "оду встреч", повисла на
шее матери, осыпая ее поцелуями и, обратив на меня внимания столько же, сколько
на крик петуха, прокудахтала: "О моя
ханым, я чувствую запах кур". Мать вскочила слишком торопливо для своих лет, и
мне показалось, что она тоже посмотрела
на меня как-то странно. Я молчал. Зарема, надув коралловые уста, тоже молчала.
"Нехорошо, - сокрушался я, - с самого
вечера Зарема голодна, подобна голубю в мешке". Как раз тут вошла мать и
сказала, что в "оде еды" нас ждет праздничный
обед. Зарема первая ринулась за порог, мы, немного смущенные, - за ней. Старая
Айша поставила на софру блюдо с
пушистым пилавом, политым имбирным соусом, а посередине восседала, как на
облаках, крупная румяная курица. Только я
нацелился разорвать ее и разделить, как Зарема прокудахтала: "Вес-селям!",
придвинула к себе блюдо, схватила курицу и - о
аллах, если б я своими глазами не видел, даже родному брату не поверил бы! -
через несколько минут на блюде не осталось
ни курицы, ни пилава. Лишь несколько косточек, которые не по зубам и шайтану, да
два-три зернышка риса напоминали о...
Напрасно рассыпаете бусы смеха, эфенди, более подходяще было бы пролить слезу
сочувствия... Пойдемте, эфенди, дальше.
К полудню, из предосторожности, Айша подала одно блюдо с отварной
