курицей, политой лимонным соком, и
другое - с жареной бараниной. Зарема ловко подхватила курицу. Я отодвинул от
себя баранину, ибо мне померещилось, что
она от страха блеет. Хруст костей несчастной курицы, превращенной в несколько
минут в ничто, вызвал во мне тошноту.
Подали сласти. "О аллах, почему ты посмеялся надо мною? Разве я забыл сотворить
ровно пять молитв?" Мать виновато
смотрела на меня, потом, воспользовавшись уходом Заремы, шепнула: "Не огорчайся,
мой сын, наверно, родные ее
разводили не кур, а звезды. Когда ты был маленьким, ко мне привели
проголодавшуюся служанку. О святой Измаил! Я
думала, что она все стадо с копытами проглотит, - оказалось нет. Впоследствии
кричать пришлось, чтобы кусочек лаваша в
рот брала. Вот увидишь..."
Прошло три дня, и я ничего нового, кроме смеха старой Айши, не увидел.
Ночью Зарема кудахтала мне о двадцати
сортах пилава, о баранине, приправленной соусами, не имеющими счета, и о...
ненавистной курице, начиненной
фисташками, или грецкими орехами, или собственным жиром - пех! пех!.. с мукой. Я
ждал, когда она устанет, чтобы
предаться усладе из услад. И когда я счел время подходящим, я заключил ее в
объятия. Но в самый трепетный миг, когда,
по словам обманщиков-певцов, женщина замирает от счастья и слеза восторга
скатывается с ее блестящих глаз, Зарема
вдруг спросила: "О радость моей жизни, ты с чем больше любишь кебаб, с имбирем
или с красным перцем?" Я, задыхаясь
от... скажем, любви, простонал: "Сейчас я ни с чем не люблю, ибо занят охотой!"
Она рассердилась: "Так что ж, что занят!
Все равно не трудно ответить: язык же, слава бесхвостой звезде, у тебя
свободен!" Я, проклиная сказителей за их выдумки о
застенчивых гуриях, проворно сполз на спасительный ковер и на четвереньках
пополз в "оду приятных встреч". Не
смейтесь, мои гости, предосторожность была не лишней, ибо, как бы тихо я ни
ступал, мать всегда слышала мои шаги, а я
не хотел ее огорчать.
Но наутро я сурово спросил: "О моя предприимчивая мать, сколько времени
ты насыщала служанку, пока ее
пришлось уговаривать взять в рот кусочек лаваша?" Почувствовав подвох в моем
вопросе, моя мать, помолчав, так
ответила: "От пятницы до пятницы". Я живо спросил: "Значит, семь дней?" Мать
вздохнула: "Восемь, мой сын". Я
возликовал: "Прошло четыре! Сегодня я отсылаю звездочету его дочь, рожденную
между шестым и седьмым небом. Пошли
восемь кур, по две на день, и от себя я прибавлю двух жирных баранов, окку
имбиря и две окки красного перца для кебаба".
Мать, плача, выполнила мое повеление, и до сих пор я не знаю, кур ей
было жалко или меня, а спросить боюсь,
чтобы вновь о женитьбе не начала разговор...
Так закончилась притча о трех женах.
Хитро смотрел Халил на гогочущих "барсов". Они в шутливой форме
выражали сочувствие четочнику, хвалили его
за твердый характер, и наконец, вытерев веселые слезы, Элизбар выкрикнул:
- Не сетуй, на меня, дорогой ага Халил, я сейчас пожалел, что не было у
тебя четвертой жены, иначе ты бы
продолжал занимательный рассказ.
- И радовались бы, - почувствовав неловкость, сказал вежливый Ростом, -
что тебе было легко избавляться от них.
- О мои гурджи, ваша веселость и меня приводит в состояние опьянения,
ибо у стоящего перед вами Халила,
продавца четок, не было и одной жены.
"Барсы" оторопело уставились на прищурившегося Халила. Матарс вспылил:
- Выходит, ты потешался над нами, ага четочник?!
- О пророк, почему нигде не сказано: если многим можно смеяться над
одним, то почему одному нельзя над
многими? Но, видит Мухаммед, все здесь рассказанное чистая, как молитва, правда,
- только случилось все это не со мной, а
с другими неосторожными.
А вам не все равно с кем, благородные? Разве не известно: "Кто
путешествует ради познания, тому аллах облегчает
дорогу в рай". Не раз каразан-сарай, или чай-ханэ, или гостеприимный дом, где
мы, путники, останавливались ради отдыха,
оглашался смехом или учтивыми словами сочувствия, или запоздалыми советами
попавшему в беду. И я, путешествуя ради
познания добра и зла, чувствовал, что с каждым шагом приближаюсь к воротам рая,
ибо тщательно записывал в толстую
книгу с белыми листами, приобретенную в Индии, все то, что видел и слышал, - и
не только от случайных спутников, но и
от сказителей, поющих о времени, которое давно ушло и никогда не возвратится, о
делах, окрашенных кровью и
повернутых к красоте силою разума.
- Все это так, но при чем тут старая ханым, твоя благородная мать, или
Айша, ловящая кур?
- Твое недоумение, ага Ростом, понятно. Свидетель пророк, ни Айша, ни
моя мать - да живет она вечно! - ни при
чем.
У пострадавших были свои Айши и матери. А принял я смешное и печальное
на свой счет, чтобы предостеречь
самого себя. Машаллах, я так укрепился в вере, что все это случилось не с кем
другим, а только со мною, что невольно
уподобился оленю. И теперь не успеет сваха или доброжелатель заговорить о
невесте, я кричу: прими благодарность, я уже
три раза наслаждался райскими усладами из услад.
- Выходит, никогда не женишься?
Глаза Халила заискрились каким-то лукавством:
- О ага Пануш, женюсь непременно, но лишь на той, которую сам выну из-
