Гуляя под облаками по выступу второй стены, Махаpa встретил
вынырнувшего из тумана слугу, который объявил радостную весть: "Князь готов
в путь".
Уже зябкий рассвет забрезжил на остроконечных грядах, когда крик совы
известил о безопасности, и Андукапар, переодетый мсахури, и Махара -
монахом, осторожно, опираясь на крючковатые палки, стали спускаться по едва
заметным насечкам. Затем в сопровождении двух телохранителей вскочили на
коней и свернули не к теснинам Гудамакарским, где, наверное, притаились
лазутчики Саакадзе, и не к руслу Арагви, где безусловно устроена засада, а к
каменистой горе, круто обрывающейся в пропасть.
Один из телохранителей, вбив железный клин в расщелину, привязал к нему
канат и ловко спустился на ближайший выступ. Там вновь закрепил канат за
зубчатый камень и подал знак орлиным клекотом. Другой телохранитель
обвязался веревкой, которую свободной петлей соединил с канатом, и, держась
за веревку, стал сводить под уздцы фыркающего коня. Андукапар сползал,
зажмурив глаза. Под ним зияла бездна, словно дьявол оскалил пасть; над ним,
как непривязанный шатер, качалось едва лиловеющее небо - вот-вот оторвется.
Нет, по этой накатанной чертом полосе он не проведет Гульшари, а иного
пути для них не существует, пока Саакадзе владеет Картли, - так думал
Андукапар, с трудом подавляя желание ринуться в пропасть, манящую каменной
глубиной... Телохранитель подхватил князя, они стояли на уступе, силясь
перевести дух. Сверху посыпалась каменная крупа: выпучив глаза, съезжал на
корточках Махара, таща за собой упирающихся коней. На всю жизнь осталось в
памяти князя это безумное путешествие. Спускаясь на второй выступ, кони
стонали, ручьи пота катились с их крупов, гривы дыбились, а блестящие белки
наливались кровью.
По гранитной глади сползали на разостланных бурках. Справа и слева
дымились провалы. Дыхания не хватало. Андукапар дрожал от озноба, судорожно
цепляясь за острые камни.
Что произошло дальше, как возникла тонкая нить, превратившаяся в горную
речку, как сквозь серо-фиолетовый туман соскользнули к подножию, - Андукапар
почти не помнил. Очнулся он от раскатов хохота, эхом прыгающего в горах:
- С ума сошли! Мы с зари вами любуемся! Какой масхара поволок вас по
тропе смерти?
На зеленой полянке рослый саакадзевец у костра мешал в котле ароматное
гоми. Андукапар тупо уставился на потешающихся дружинников, и вдруг до его
сознания дошло: не узнали!
- Что будешь делать? - подражая слугам, заговорил Андукапар. - Разве
проклятый князь дорожит жизнью человека? Всех избавил Моурави от страданий,
только о мсахури и глехи князя Андукапара не вспомнил.
- А почему сами не избавились? - возмутился самый молодой из
дружинников. - Ишачьи дети! Все люди по земле ходят, а вы подобно змеям
извиваетесь.
- Будешь извиваться, - заплакал Махара, он тоже узнал саакадзевцев, -
если всю семью пленниками держат. Убежим - даже детей князь поклялся
вздернуть на дереве.
- Постой, постой, ты же монах!
- Что ж, разве ряса спасает чистого служителя креста от погрязшего в
грехе князя? Пришел из святой обители повидаться с близкими: брат с чадами
своими изнывает в Арша, сестра с детьми муки ада от княгини терпит. И вот
вынужден, уклониша очи свои, не взирать на небо.
Дружинники, отойдя, переговаривались шепотом. Андукапар сосчитал: нет -
много, пятнадцать, и не следует забывать, чьей выучки! Проклятый, даже под
землей нельзя скрыться! Подкупить? Сразу схватят. Умолять? Еще больше
заподозрят...
Андукапар подошел к хурджини телохранителя, достал лепешку, кусок сыра
и, опустившись на траву, стал жадно есть. То же самое поторопились сделать
остальные, с содроганием думая, что произойдет, если саакадзевцы обыщут
самый облезлый, засаленный хурджини, где в одной суме спрятано завернутое в
шелковый багдади княжеское одеяние, а в другой - дорогая еда: два искусно
зажаренных каплуна и в серебряном плоском дорожном кувшине янтарное вино.
Достав медный кувшин, Махара подошел к весело журчащей воде, сначала
сам напился, затем принес остальным. С невероятным отвращением - после слуг
- прильнул к горлышку Андукапар, перекрестившись по-стариковски, как это
делали его рабы.
Молодой дружинник с жалостью посмотрел на них, взял свой бурдючок,
наполнил доверху кожаную чашу и преподнес раньше Андукапару, как старшему,
чья седая борода, помимо воли князя, не переставала трястись.
- Правда, твой князь - собака, если в такой путь не взвалил каждому на
коня бурдюк с вином! Пей за здоровье Моурави, который и о таком, как ты, не
забывает.
- Да прославится имя Великого Моурави! - радостно выкрикнул Андукапар,
перекрестил чашу и залпом выпил прохладное вино, в душе желая с каждым
глотком погибели всем "барсам" и "барсятам".
Телохранители ощутили неловкость: князь - хорошо знали они - не поднес
бы им после пережитого ужаса и по капле из своего фамильного кувшина. А
тут?.. Они с такой непритворной жадностью проглатывали угощение, что
