цари не пошел, добычей не воспользовался, сыном пожертвовал... А мы чем
пожертвовали? Моя княгиня права: потомство нас осудит, если в тяжелый день
царству не поможем.
- Ты ли это говоришь, Фиран Амилахвари? Не твой ли брат, отважный
Андукапар, заперт узурпатором, как преступник, в замке Арша? Ты, мой зять,
был исконным врагом плебея из Носте.
- Был, а теперь раздумал. Моего же брата открыто обвиняю, что он больше
о своей особе хлопочет, чем о фамилии. Тот, кто не сумеет войти в доверие
Моурави, будет тащиться за колесницей победителя.
- А ты, мой младший брат, - вскипел Андукапар, - страдалец за честь
фамильных знамен, уже тащишься... только не за колесницей, а за ишаком
победителя.
Шадиман в растущем смятении наблюдал за перепуганными, не доверяющими
друг другу князьями.
- Неплохо приручил вас, доблестные, Саакадзе, но меня он не усыпит.
Вовремя вернулся я в Марабду...
- Бежал, князь, - Квели Церетели оглянулся на друзей, он, как и
Магаладзе, предпочитал живую кошку дохлому льву.
- Значит, совсем забыли царя Луарсаба, оборонявшего на Ломта-горе ваши
знамена?
- Если такой разговор вышел, князь, - побагровел Липарит, вспоминая
последнюю встречу с царицей Мариам, своей двоюродной сестрой, оплакивающей
по сей день участь венценосного сына, - то не Саакадзе, а ты предал царя.
Ты, угождая шаху, уговаривал богоравного вернуться в Картли и изменнически
выдал его кровожадному льву.
И одержимые гневом князья стали упрекать Шадимана в гибели царя.
- У Теймураза не было такого прозорливого советника, потому и уцелел, -
язвил Джавахишвили.
Шадиман смеялся, откинувшись на спинку кресла и шелковым платком
вытирая глаза. Ударил в ладони и велел слугам подать лучшее вино.
- Предлагаю, князья, осушить рог за остроумие! А заодно дружно выпьем
за бегство ваше с Ломта-горы в час победы царя Луарсаба! Вы, а не я,
бросились тогда к шаху Аббасу, по дороге наматывая на свои красивые головы
чалмы из фамильных знамен! Вы, а не я, ради спасения владений увели дружины
и оголили подступы к царской стоянке! Вы, а не я, приняв магометанство,
предали царя и церковь! А сейчас, подобно малым детям, упрекаете меня,
Бараташвили, в желании сохранить фамильные владения от меча сардара
Саакадзе! Выпьем, князья! Выпьем за дружбу! - и потряс пустым рогом.
Спорили яростно, до мрака. И, несмотря на ливень, на грозные раскаты
грома, потрясающие ущелье, на черные провалы ночи и на слепящие клинки
молний, скрещивающиеся на миг и пропадающие в изломах гор, - раздраженные
князья вскочили на коней и ускакали из замка.
Остался лишь Андукапар, не слишком торопясь в Арша. Вернуться туда он
решил более удобной тропой, поэтому, улучив момент, он потребовал от брата
пропускную грамоту, якобы для гонца, направляющегося к нему, Андукапару, в
фамильный замок.
Князь Амилахвари-младший было заупрямился, но красноречиво обнаженная
шашка принудила его начертать:
"...Мой дорогой брат Андукапар, твою благородную просьбу выполняю. При
удобном случае буду просить Великого Моурави заключить мир с тобой и снять
осаду с замка Арша, дабы мог ты тоже присоединиться к усилиям князей помочь
Моурави в восстановлении царства.
Руку приложил я, во Христе пребывающий, верный Моурави, князь Фиран
Амилахвари".
Шадиман не удерживал князей. Он понял: победитель владеет
притягательной силой, и каждый стремится попасть в круг его сияния. Придется
действовать иначе... Любой ценой, словом и золотом! Поможет самый умный -
Зураб Эристави. Немыслимо тигру и джейрану жить дружно в одной клетке, это
противно закону земли.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
От строящейся мечети двенадцати имамов до Табриккале - замка шахских
сокровищ - толпился пестрый исфаханский люд. Вот полуобнаженные индийцы
неистово бьют кулаками в барабаны, похожие на бочонки; вот предсказатели,
окружив себя тарелочками для сбора денег, раскачиваются над продолговатыми
книгами с изображениями ангелов, чертей и драконов; вот семь плясунов, с
головы до ног вымазанных маслом, смешанным с сажей, кружатся с немыслимой
быстротой, вызывая восхищение зевак; вот, обнявшись и вздымая клубы пыли,
возятся борцы, а фокусники вытаскивают из ушей серебряные монеты. В ярких
лучах плещутся разноцветные шали наряженного Исфахана.
Сегодня любимая жена шаха Аббаса, величественная Лелу, празднует
трехлетие своего внука Сэма, сына Сефи-мирзы. С утра малый двор заполнился
подарками, около каждого стоит слуга, выкрикивая имя хана и ханши,
приславших знак своей любви и почитания. На возвышении возле подарка
шах-ин-шаха застыли пятнадцать слуг. Араб в красном тюрбане и ослепительно
белом плаще держит под уздцы берберийского жеребенка, долженствующего расти
вместе с маленьким мирзой Сэмом. На руках других слуг - седло, осыпанное
бирюзой, сбруя из синего сафьяна, бархатная длинная подушка с золотой
бахромой для первой боевой сабли, которую вручит шах Аббас внуку в день,
когда ему исполнится тринадцать лет.
