Лениво перекликались розовые скворцы. Сад, насыщенный запахом
персидских цветов, дремал. Томил полуденный зной, и белая пена фонтана
казалась кипящим молоком.
Зашуршали листья, и выглянувшая Зюлейка беспокойно забегала глазами.
Тинатин поднялась, взяла обеими руками ее голову, поцеловала в дрожащие
губы.
- Верь, любимая дочь, моя нежность к тебе не иссякла, как не может
иссякнуть вода в море. Я сохраню тебе радостную жизнь с Сефи-мирзой, но
участь мохамметанки поистине тяжела. Смотри на меня, моя Зюлейка: у
шах-ин-шаха четыре жены и триста хасег, а я, при моей скромной красоте,
сумела сделать пребывание со мной властелина Ирана приятным, никогда не
надоедая слезами и жалобой, но всегда угождая изысканными изречениями,
лаская слух мыслями и веселой беседой в час еды. Хочешь любви возлюбленного
- будь всегда разнообразно приятной.
- Я внимаю тебе всем сердцем, госпожа моя, но... да свершится
предначертанное аллахом, пусть властелин неба защитит меня от горестных
слез.
Внимательно всматривалась Тинатин в черкешенку, удивляясь себе:
"Неужели раньше не замечала, - красива, но глупа; глупа не умом, а сердцем".
Покачав укоризненно головой, Тинатин негромко сказала:
- Только аллах любит слезы, ибо они ему не мешают лицезреть сокровенную
прелесть, но для земных услад надо избегать выцветших глаз, покрасневшего
носа и слюнявых, обвисших губ.
Зюлейка сверкнула агатовыми зрачками, смахнула рукавом слезу со щеки и
срывающимся голосом выкрикнула:
- Нарушить твою приятную беседу с повелителем моего сердца я
решилась... Ибо еда стынет, а холодный пилав подобен поцелую змеи.
- Как осмелилась ты, Зюлейка, так непочтительно разговаривать с
царственной матерью моей? Или ты забыла, кому мы обязаны нашим счастьем?
- Я ничего не забыла, преклоняю к стопам царицы цариц свою голову, но
Сэм не любим госпожой, и я - в тревоге.
- Теперь вижу, чья сущность в маленьком Сэме, а еду твою я не приму
даже в горячем золотом котле, ибо она неприятно напомнит мне вкрадчивое
мурлыканье тигрицы!
Иногда затаенная сила, томившаяся в крови, неожиданно выплескивается, и
человек сам с удивлением прислушивается к ее буйству. Тинатин-Лелу и
черкешенка Зюлейка с удивлением оглядывали друг друга, точно впервые
встретились на узкой тропе.
К радости Сефи, прибежала служанка и, запыхавшись, сообщила, что
светлую госпожу ожидает женщина в черной чадре.
Тинатин спокойно подошла к мраморной беседке.
- Что тебе, женщина?
Нестан встрепенулась; перед нею стояли Тинатин и прислужница Зюлейки.
- Госпожа, ты вчера забыла шаль...
- Зачем поторопилась? Отнесла бы в мои покои, как раз я иду туда,
проводи! А ты, девушка, скажи моим прислужницам, пусть подадут полуденную
еду в гранатовые покои.
Тинатин равнодушно пошла вперед. Нестан, набросив на лицо вуаль и держа
на вытянутой руке шаль, как рабыня, следовала за подругой. Тинатин шептала:
- О моя Картли! Сладкий сон далекого детства... никогда не увижу я
Метехи.
- И я тоже.
- Моя Нестан, ты вернешься к жизни, лишь бы Луарсаб снова воцарился.
- Прекрасная Тинатин, есть два способа вернуть Луарсабу трон. Или
устроить ему побег, или... магометанство он не примет, но ради Тэкле... она
в Гулаби.
- Святая богородица! Бедное дитя! Я догадалась об этом, прочтя послание
Луарсаба. Но Тэкле не допустит Луарсаба унизиться ради нее, как и он.
- Тогда первое.
- Тоже было: не воспользовался охотой, чтобы не расстаться с Тэкле.
Слезы душили Нестан; вот где возвышенная любовь! Тинатин мягко утешала:
скоро они сумеют видеться чаще, и время разлуки с любимым мужем не будет
тянуться, как утомленный караван в пустыне.
А Нестан думала: "Будет тянуться вечно, ибо Зураб разлюбил меня".
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Вардан присел на корточки и затаив дыхание наблюдал за площадью
большого майдана. Гуськом тянулись навьюченные ослы, - при каждом взмахе
бича погонщика Вардан ощущал на своей спине обжигающий рубец. Мелькали ткани
в руках торговцев, - и при каждом взмахе аршина Вардан чувствовал удар по
пяткам. Разматывалась на лотках золотая и серебряная тесьма, - а Вардану
казалось, что вокруг его шеи обвивается грубая веревка. На шампуры
нанизывали пряное мясо, - Вардану мерещилось раскаленное железо в руках
палача, выкалывающего ему глаза. Холодная испарина выступала на его лбу.
Он, конечно, сын ишачьей дочери, иначе как мог бы полезть в пасть к
черту? Человек всегда жаден. Разве у него, Вардана, в его тбилисском саду не
зарыты три кувшина с монетами? Или лавка его не полна товаров? Зачем же
сунулся он в такое опасное дело?.. Зачем?
Но напрасно упрекал себя мудрый Вардан: на исфаханский майдан ежедневно
прибывало слишком много караванов, чтобы скромный въезд купца из Гурджистана
мог обратить на себя чье-либо внимание.
Самому Вардану его пять запыленных верблюдов были дороже всех богатств
Ирана. Он заботливо перенес тюки в отведенное помещение, удобно устроил
