верблюдов и пошел присматриваться к торговому дню Исфахана, а заодно
поразведать, как здоровье ханов, кто сейчас в почете у шаха, кто нет.
Только на третий день, надев шелковый архалук и толстый позолоченный
чеканный пояс, Вардан направился к Караджугай-хану.
Едва дослушав его, гостеприимец бросился к домашнему советнику хана. Не
прошло и двух часов ожидания, хотя приличие требовало не меньше четырех, как
Вардан предстал перед Караджугаем и его старшими сыновьями.
Приняв от коленопреклоненного купца три послания, Караджугай вскрыл
только свиток Шадимана.
Своим посланием Шадиман старался не только разжалобить, но и посеять
тревогу. Он подробно нарисовал, какие новые торговые пути прокладывает
Саакадзе к Турции. О возрастающей дружбе свидетельствуют послы и гонцы
везира, обивающие пороги Метехи, куда Саакадзе втиснул безвольного внука
собачника Мухран-батони.
Караджугай морщился: как будто шах-ин-шах сам обо всем не знает; но
даже отважное стремление князя вернуться в Метехи не вынудит "льва Ирана"
вновь опрометчиво направить свои стопы в картлийскую тину.
Помня указания Саакадзе, купец на расспросы хана, захлебываясь,
рассказывал о неприятных новшествах в Картли. Моурави совсем ослеп от
власти, он подымает на вершину торговых дел только ставленников азнауров, а
обнаглевшие амкары, выковывая оружие для Саакадзе, стуком молотков оглушают
путника за два агаджа.
- По-твоему, купец, торговля и амкарства обогащают Картли?
- Высокочтимый хан из ханов, - обогащают сундуки правителя и Моурави.
Недаром он возвел новые сторожевые башни на границе Картли с ханствами,
подвластными Ирану. Недаром арбами свозит туда оружие, стрелы и медные котлы
для кипячения смолы, в каменщики тащат мешками острую мраморную пыль.
- А на турецкой границе не строит башни предусмотрительный полководец?
- Не строит, благородный хан из ханов, с османами золотым виноградом
дружбу скрепил. Еще, говорят, Саакадзе дал клятву султану так осветить
полумесяц, чтобы солнце на спине льва навеки померкло.
Караджугай не сводил глаз с купца, и от этих проницательных глаз
мурашки забегали по спине рассказчика: кажется, перестарался!
- Удостой мой слух, купец, пояснением: почему вместо довольства от дел
Саакадзе ты в недостойной ярости? Ведь, обогащая страну, он обогащает тебя?
- Меня? О святой Саркис! Защити и помилуй раба твоего! - с ужасом
выкрикнул Вардан, почувствовав, как веревка из золотой тесьмы все сильнее
затягивает ему горло.
Но этот искренний ужас ввел в заблуждение зоркого хана, и он уже мягче
спросил:
- Вижу, тебя не на шутку напугал Саакадзе.
- О хан из ханов! - Спазмы радости сдавили грудь Вардана.
И снова Караджугай истолковал это иначе. Да и непонятно, почему он
вдруг заподозрил купца. Ведь послание привез он не от Саакадзе, а от князя,
которого нельзя заподозрить в дружбе с изменником Ирана.
- Говори все, купец, уши мои открыты для истины. Но если ложью намерен
затуманить меня, не удивляйся изощренности палачей.
- Глубокочтимый Караджугай-хан, двадцать пять лет меня обогащал князь
Шадиман Бараташвили, а сейчас лавку мою обходят даже амбалы, ибо Саакадзе
только меня не замечает на майдане... Я уже собрался, захватив семью с
товаром, бежать тайно в Иран, но увидел, сон, будто змея в княжеской короне
дерется с барсом; поэтому решил раньше проведать, не собирается ли Шадиман
вернуться в Метехи, или ему приятнее состариться в крепости?
Вардан пустился в повествование, как за табун коней и кисеты с монетами
ему удалось пробраться в крепость и устроить побег князя. Светлейший убедил
его, что ждать конца власти Саакадзе недолго. Лишь бы шах-ин-шах - да
продлит аллах драгоценную жизнь до конца света! - внял мольбам князей... И
вот он, Вардан, по приказанию князя припадает к стопам советника "льва
Ирана" с мольбой о заступничестве.
Караджугай строго заметил, что советовать "тени божьей на земле" может
только пророк. Но он, "грозный глаз шаха", передаст послание царя Симона и
Исмаил-хана. Погладив шрам на левой щеке, добавил: пусть посланник поторгует
в Исфахане и запасется товаром более надежным, чем турецкий, ибо, как бы
купец ни скорбел о судьбе страны, о торговле он не забывает...
Вардан провел на майдане три дня, а в воскресенье отправился к
миссионерам поблагодарить хотя и католического, но все же бога, за удачную
торговлю, а также пообещать поставить толстую свечу в случае благополучного
завершения своего путешествия.
На площадке мраморного портика, опирающегося на строгие колонны,
Вардана встретил молчаливый миссионер в черном облачении. Он весьма
удивился, выслушав желание купца принять благословение от Пьетро делла
Валле, и стал доказывать, что с такой просьбой надо обратиться к патеру
итальянских монахов кармелитского ордена отцу Тхадео ди Сэнт Елизео.
Но Вардан упорно настаивал на своем. Монаху надоела беспрерывная речь и
беспокойные жесты паломника, и он отправил Вардана с молодым послушником к
дому делла Валле.
