Ломан живо представил себе, как Гнус врывается в гостиную… Невозможно обречь Дору Бретпот на такую встречу, тем более теперь: вчера он узнал, что она беременна. Его мать проговорилась… И это было причиной его отсутствия в классе. Подперев голову кулаками, он целый день просидел, запершись в своей комнате, ибо мучительные мысли об этом ребенке – то ли от асессора Кнуста, то ли от лейтенанта фон Гиршке, а возможно в конце концов, что и от консула Бретпота, – сами собой слагались в стихи.
– Идите за мной! – орал Гнус. – Ученик шестого класса Ломан, я приказываю вам идти за мной.
Ломан раздраженно бросил папиросу. Гнус мгновенно успокоился и снова сел на свое место.
– Так-то оно лучше! Разумеется, конечно. Теперь вы ведете себя как подобает ученику, желающему снискать благорасположение учителя… И этот учитель прощает вас, Ломан, ибо вы – опять-таки – безусловно являетесь mente captus[210]. Это, конечно, следствие несчастной любви.
Ломан бессильно уронил руки. Он стал мертвенно-бледен, а глаза его запылали таким черным огнем, что артистка Фрелих в удивлении на него уставилась.
– Или я ошибся? – источал яды Гнус. – Ведь вы, надо полагать, сочиняете стихи именно потому, что…
– Не дошли до конца класса, – конфузливо закончила артистка Фрелих. Она переняла этот оборот у Кизелака.
Ломан думал: «Эта мразь все знает. Сейчас я встану, пойду домой, влезу на чердак и направлю ствол ружья себе прямо в сердце. А внизу за роялем будет сидеть Дора. Песенка, которую она поет, вспорхнет ввысь, и золотая пыльца ее крыльев, мерцая, усыплет мой смертный путь…»
Артистка Фрелих осведомилась:
– А вы хоть помните, что вы на меня насочиняли?
Она сказала это беззлобно, со вздохом. Ей хотелось от него кое-чего другого. Теперь она ясно вспомнила, что всегда хотела от него большего, и подумала, что он жестокий человек и не слишком сообразительный.
– «Коль в интересном положенье…» Ну, и кто же, спрашивается, в интересном положенье?
Еще и это. Они и это знали. Ломан, приговоренный к смерти, встал и пошел прочь отсюда. Уже взявшись за ручку двери, он услыхал, как Гнус говорит:
– Ясно и самоочевидно. Вы питаете несчастную любовь к артистке Фрелих, которая, однако, отказала вам во взаимности и тем самым в удовлетворении желания, высказанного вами в упомянутых бесстыдных стихах. Не удалось вам посидеть в каталажке артистки Фрелих, Ломан. Вам остается только вернуться к своим пенатам, Ломан!
Ломан круто обернулся:
– Так это все?
– Да, – подтвердила Роза. – Все точка в точку. Что ни слово, то правда.
Старый дурак, расплывающийся от хвастливой старческой гордости, и неаппетитная девчонка – вот и все. Оба безвредны, и оба ничего не знают. Трагедию только что истекших минут Ломан пережил по ошибке, он не имел права на нее. Ему незачем идти стреляться. Он почувствовал разочарование. Как все это по-дурацки вышло; унизительная житейская комедия, а он живет и все еще торчит в этой каталажке.
– Ну-с, фон Эрцум, – произнес Гнус, – а теперь извольте-ка незамедлительно очистить поле действия. А за то, что вы осмелились в присутствии учителя затеять драку, вам придется шесть раз переписать те стихи из псалма, которых вы не знали.
Эрцум, протрезвившийся и отягченный сознанием, что мускульная радость, только что им испытанная, – самообман, что победа над этим силачом ни к чему не привела, ибо победитель тут один – Гнус, не шевелясь глядел в равнодушное лицо артистки Фрелих.
– Убирайтесь вон! – рявкнул Гнус.
Кизелак хотел прошмыгнуть за ним.
– Куда? Не испросив разрешения учителя!.. Вам дается задание – выучить наизусть сорок стихов Вергилия.
– Это почему? – возмутился Кизелак.
– Потому что так желает учитель!
Кизелак исподлобья на него посмотрел, решил, что лучше не связываться, и потихоньку ускользнул.
Его приятели успели уже уйти довольно далеко.
Эрцум, чувствуя потребность презирать и унижать Розу и ее обожателя, говорил:
– На девчонке, видно, приходится поставить крест. Я уже привыкаю к этой мысли. Уверяю тебя, Ломан, я от этого не умру… Но что ты скажешь о Гнусе? Видано ли такое бесстыдство?
Ломан горько усмехнулся. Он понял: Эрцум побит и жалуется, ища утешения в традиционной морали – неизменном прибежище всех побежденных. Ломан этой морали не признавал, как бы туго ему ни приходилось.
Он начал:
– С нашей стороны глупо было являться туда и полагать, что мы его смутим. Надо было сообразить, что такого не проймешь. Он уже давно считает нас за соучастников. Ведь сколько раз мы здесь встречались. Он и домой-то нас провожал, чтобы мы не мешали ему увиваться за этой Фрелих. Неужто он не допускает мысли, что ему, пока он таскался за нами, мог помешать кто-нибудь другой?
Эти слова ранили Эрцума, он застонал.
– Право же, ты не должен строить себе иллюзий на этот счет, Эрцум. Будь мужчиной.
Эрцум дрожащим голосом стал заверять, что Роза ему безразлична и что он уже больше не интересуется, чиста она или нет. Возмущает его только грязное поведение Гнуса.
