Роза взвизгнула раз, другой. Госпожа Киперт благодушно закудахтала. Роза подвизгивала, с намерением обидеть Эрцума, нежным голоском – из нежности к Гнусу, руку которого она сжимала, и еще чтобы польстить ему, вознаградить его за власть над этим рыжим увальнем, который срывающимся, подобострастным голосом декламировал благочестивые стишки. Фон Эрцум прочитал еще:
но вдруг потерял самообладание. Очень уж дико повел себя Киперт. Он только сейчас начал смаковать происходящее и взревел прямо в лицо Эрцуму, изо всей силы хлопнув себя по колену:
– Вот это да! Что вы там несете? Или у вас ум за разум зашел?
При этом он подмигнул Гнусу: ему, мол, ясно, чего стоит этот граф, читающий псалмы в задней комнате «Голубого ангела», и, как человек определенных убеждений, он, безусловно, присоединяется к этой издевке над дворянством и религией. Он приоткрыл дверь, будто бы заказывая хорал пианисту. Потом сам его затянул… Но Эрцум уже молчал.
Правда, дальше он не выучил. Но, главное, он задохся от безмерной ярости к этому толстому, хохочущему, пьяному человеку. Все поплыло у него перед глазами. Он чувствовал, что умрет на месте, если тотчас не налетит на него с кулаками, не наступит коленями ему на грудь. Его передернуло раз, другой; он поднял сжатые кулаки… и бросился вперед.
Атлет, задыхавшийся от смеха, ничего подобного не ждал; таким образом, он оказался в невыгодном положении. Эрцум действовал всерьез, и у него становилось легче на душе, по мере того как он утолял свой мускульный голод. Они катались из угла в угол. В пылу драки Эрцум услыхал вскрик Розы. Он знал, что она смотрит на него, дышал глубже, крепче сжимал руками и ногами тело противника, ибо испытывал неимоверное облегчение от того, что все стало на свои места: он борется на ее глазах, как боролся тогда с пастухом за скотницу.
Тем временем Гнус, проявивший весьма мало интереса к этой схватке, обратился к Ломану:
– А что происходит с вами, Ломан? Вы сидите здесь и курите – опять-таки, конечно, – а между тем в классе вы отсутствовали.
– Я был не в настроении, господин учитель.
– Тем не менее, однако, вы в настроении с утра до вечера торчать в «Голубом ангеле».
– Это дело другое, господин учитель. Сегодня утром у меня была мигрень. Врач запретил мне всякое умственное напряжение и предписал рассеяться.
– Так-с! Допустим…
Гнус пошмыгал носом. И напал на идею.
– Вот вы сидите и курите, – повторил он, – а спрашивается, приличествует ли это гимназисту в присутствии учителя?
И так как Ломан продолжал сидеть не шевелясь, утомленно, хотя и с любопытством глядя на него из-под полуопущенных век, Гнуса взорвало.
– Бросьте папиросу! – сдавленным голосом крикнул он.
Ломан не шелохнулся. Меж тем Киперт и Эрцум подкатились под стол; Гнусу пришлось спасать себя, артистку Фрелих, целый арсенал стаканов и бутылок. Покончив с этим, он заорал:
– Итак! Вперед, начали!
– Папироса, – отвечал Ломан, – гармонирует со всей ситуацией, а ситуация необычная – для нас обоих, господин учитель.
Гнус, испуганный сопротивлением, дрожал мелкой дрожью:
– Бросить папиросу, я сказал!
– Весьма сожалею, – ответил Ломан.
– Как вы смеете, мальчишка!
Ломан только отмахнулся от него своей тонкой рукою.
Вне себя Гнус вскочил со стула, как тиран с пошатнувшегося под ним трона.
– Вы бросите папиросу, или я испорчу вам всю жизнь! Я вас уничтожу! Я не намерен…
Ломан передернул плечами.
– Сожалею, господин учитель, но теперь это уже невозможно. Вы, видимо, не отдаете себе отчета…
Гнус налился кровью. Глаза у него стали как у разъяренной кошки; жилы на шее вздулись, в провалах от выпавших зубов проступила пена, указательный палец с пожелтелым ногтем простерся к врагу.
Артистка Фрелих, еще не вполне очнувшаяся от сладостных воспоминаний и потому несколько ошалелая, прильнула к нему, осыпая бранью Ломана.
– Да что вам от меня надо? Вы лучше его утихомирьте, – посоветовал тот.
Но тут Эрцум и Киперт налетели на два отчаянно затрещавших стула и так наподдали сзади обнявшуюся чету, что те ткнулись носом в стол. Из укромного уголка за туалетным столиком Розы Фрелих раздался ликующий смех Кизелака. Он втихомолку утешался там с госпожой Киперт.
Выпрямившись, Гнус и его подруга озлились еще больше.
– Вы у меня самый последний, – кричала она Ломану.
– Я помню, сударыня, что вы мне это обещали, и заранее радуюсь.
И покуда она, растрепанная, в расстегнувшемся платье, с гримом, растекающимся по вспотевшему лицу, на все лады его поносила, его вдруг разобрало страстное желание: как сладостно унизить свою жестокую любовь темными ласками порока!
Но желание это мгновенно прошло. Гнус, корчившийся в судорогах страха, догадался пригрозить ему:
– Если вы сию минуту не бросите папиросу, я самолично препровожу вас домой к отцу!
А в этот вечер в доме Ломанов ждали гостей, в том числе и консула Бретпота с супругой.
