Он проглотил слюну. Страшная мысль пронеслась у него в голове: а что, если гимназист Ломан опередил его в этом решении – гимназист Ломан, отсутствовавший сегодня в классе и, возможно, прятавшийся в комнате артистки Фрелих?
– Я возьму на себя – безусловно и несомненно – оплату вашей комнаты.
– Не стоит об этом говорить, – тихонько отвечала она. – Есть кое-что поважнее. Да и комната у меня недорогая…
Пауза.
– Она здесь, наверху… Хорошая комнатка… Может, хотите взглянуть?
Она потупилась со смущенным видом – как положено девушке, когда ей делает предложение серьезный человек. И удивилась: ни малейшего желания смеяться, и сердце бьется чуть-чуть взволнованно и торжественно.
Артистка Фрелих подняла на него потемневшие глаза и сказала:
– Идите-ка вперед. Не хочу, чтоб эти обезьяны в зале нас сразу заметили.
Кизелак открыл дверь в зал, сунул в рот свою посинелую пятерню и негромко свистнул. Из зала тотчас же появились Эрцум и Ломан.
– Спеши, друг! – крикнул Кизелак каждому в отдельности и, жестами приглашая их следовать за собой, вприпрыжку направился к лестнице. – Наконец-то!
– Что наконец-то? – равнодушно спросил Ломан, хотя отлично понял, о чем идет речь, и был очень заинтересован этим.
– Они уже наверху, – гримасничая, прошептал Кизелак. Он снял башмаки и стал подниматься по деревянной пологой лестнице с желтыми перилами, которая все равно скрипела. На втором этаже была дверь. Кизелак знал ее. Он прильнул к замочной скважине. Через несколько секунд, не отрываясь от скважины, он молча и энергично закивал головой.
Ломан пожал плечами и остался стоять на первой ступеньке рядом с Эрцумом, который, разинув рот, смотрел наверх.
– Ну, как ты? – с проникновенным и сочувственным видом спросил Ломан.
– Клянусь Богом, я ничего не понимаю, – отвечал Эрцум. – Не думаешь ли ты, что там что-нибудь такое происходит? Кизелак паясничает, по обыкновению.
– Ну конечно, – из сострадания подтвердил Ломан.
Кизелак все яростнее кивал головой и беззвучно хихикал в замочную скважину.
– Ведь она же знает, что я могу убить этого типа.
– Ты опять за свое?.. А ей, может, так еще интереснее…
Фон Эрцум ничего не понимал. Представление о любви раз и навсегда было заложено в него скотницей, которая три года назад у них в имении повалила его на сено после победы, одержанной им в схватке с рыжим пастухом… А тут… кособокий мозгляк; не думает же Роза Фрелих, что он его боится?
– Не думает же она, что я его боюсь? – спросил он Ломана.
– А ты не боишься? – в свою очередь, спросил Ломан.
– Сейчас увидишь!
И Эрцум, вне себя от волнения, в два прыжка перескочил через шесть ступенек.
Кизелак, оторвавшись от замочной скважины, на цыпочках исполнял победный танец. Вдруг он замер.
– Мать честная! – прошептал он, и глаза сверкнули на его бледном, одутловатом лице. Эрцум стал красен как рак и закашлялся. Взгляды их встретились и вступили в борьбу. Взгляд Эрцума настаивал: этого не может быть. Во взгляде Кизелака сквозила насмешка, левое веко у него слегка подергивалось… И вдруг Эрцум мертвенно побледнел, согнулся в три погибели, словно получив удар в живот, и застонал от боли. Шатаясь, он спустился вниз. Ломан стоял там со скрещенными на груди руками, вокруг рта у него залегли скорбные складки. Эрцум как мешок осел на последней ступеньке и обхватил голову руками. Молчание. Потом глухой голос:
– Ломан, скажи, в твоей голове это укладывается? Женщина, которую я ставил так высоко! Мне все кажется, что этот паршивец Кизелак валяет дурака. Тогда… да простит ему Бог. Женщина с такой душой!
– Душа не участвует в том, чем она сейчас занимается. Чисто женская особенность!
Ломан свирепо усмехнулся. Этими словами он втаптывал в грязь Дору Бретпот, ставил ее на одну доску с этой Фрелих – Дору Бретпот, лучшую из женщин. Какое наслаждение!
– А Кизелак опять подглядывает…
Эрцум сидел, отвернувшись, но Ломан держал его в курсе происходящего.
– Кизелак опять закивал, да еще как… Этот Гнус… Может, пойдем, Эрцум, а?
Он силой поднял друга и потащил его к воротам. Но на улице Эрцум уперся – и ни с места; отупелый, отяжелевший, он приник к обители своей горести. Ломан на все лады уговаривал его, грозил уйти; но тут появился Кизелак.
– Вот чудаки-то! Почему вы не входите? Гнус с новобрачной уже там. Я рассказал в зале, откуда они явились, ну им и устроили встречу! Ребята, это же немыслимая штука: сидят себе в каталажке, как два голубка. Я чуть со смеху не умер! Пошли, заявимся туда все трое.
– Да ты, верно… – начал Ломан.
Но Кизелак и не думал шутить.
– Неужто вы Гнуса испугались? – возмутился он. – Он сам до того увяз, что нам уже не страшен. Скорее мы с него семь шкур сдерем.
– Меня эта перспектива не увлекает. Жалко руки марать, – заметил Ломан.
Кизелак взмолился:
– Не будь же рохлей. Ты просто трусишь.
Спор решил Эрцум:
– Пошли! В каталажку!
Нестерпимое любопытство обуяло его. Он хотел лицом к лицу встретить эту женщину, упавшую с такой высоты! Хотел с бесконечным презрением взглянуть на нее, на ее злополучного соблазнителя и узнать, выдержит ли она его взгляд.
Ломан заметил:
– Это пошлость.
Но отправился с ними.
