Он уступает ей дорогу, она оглядывается, не зная, куда свернуть. В этих краях она и предпочла бы остаться. Быстро, пока она не передумала, он подводит ее к дверям напротив. Там все смахивает на солидный клуб.
– Мне здесь нравится, – говорит Стефани.
– Мне тоже, – поясняет Андре. – В обычные дни это комната для завтраков, где я предаюсь лени.
– Единственно разумное. – Она уже села. Он ныряет в соседнее кресло. И бросает небрежно:
– Давно не виделись.
– Кто? – спрашивает она. – Я – с вами? Пожалуй. Нынче вечером многое происходит. Позади нас сидят целых три президента.
– Это всего лишь Опера, – бормочет он.
Она, словно бы возражая:
– Всего лишь? Не вздумайте сказать это при наших родителях. – Но разобрать, что она говорит, трудно. Он вынужден перегнуться на ее сторону, словно они поверяют друг другу какие-то тайны. Но ведь у них же нет никаких тайн?
Пусть уж лучше умерят свои голоса три президента, они не без резкости высказываются о новом учреждении искусства, основанию которого все-таки готовы содействовать. На деле каждый выпытывает у двух остальных, какую сумму тот намерен отвалить, чтобы его собственный вклад не походил на злостное уклонение от уплаты налогов.
– Бедные люди, – шепчет молодой человек. Девушка тоже говорит, понизив голос:
– Богатые стараются изо всех сил, чтобы обеднеть. Мы же, напротив…
Он доводит ее фразу до конца:
– Стараемся не разбогатеть.
Она заливисто смеется, он тоже.
Поначалу три бизнесмена принимают их смех на свой счет. Но вот все, что они видят: из-за высоких спинок торчат, как бы перемешавшись, две белокурых гривы. Это более легкая сторона жизни, о чем господа извещают друг друга пожатием плеч и беглой мимикой нежного презрения.
На мгновение они умолкли, и позади двух спинок тоже не доносилось ни звука. Тем слышнее стали дальние звуки в аванзале, в парадной зале и где-то еще.
– Генеральный директор!
Господа то ли подхватили новость, то ли сами ее отыскали.
– Генеральный директор прибыл! – повторили они. – Это уже нечто. Колдовство начинается.
После чего все трое пришли в движение. Андре переждал, затем встал самым решительным образом и поцеловал Стефани в волосы.
– Это уже не в счет, – равнодушно проронила Стефани. – Ты слишком долго собирался.
– Я растягивал радостное предвкушение, – напомнил он.
– Да, предвкушение. – Она подняла к нему лицо. Все оно было залито выражением счастья. Он подумал: «Чем же я это заслужил?» – и увидел, что и она, глядя на него, усомнилась, точно ли ее присутствие дарует ему счастье. Так мал был опыт, которым располагали дети с их красивыми чувствами и с достойными доверия сердцами, когда одно из них – твое собственное.
– Было так хорошо, – вздохнула Стефани, словно один эпизод уже завершился. – Мы намеренно избегали друг друга.
– Да, так оно и есть. Намеренно.
Андре говорил чистую правду, и все же он испугался. «А ну как она спросит меня, где я провел остальное время. Не был ли я случайно в „Кабинете Помпадур“, и если да, то с кем».
Она и впрямь полюбопытствовала:
– А где ты был? В чьем обществе? – Но это не походило на допрос. Она предпочла бы сама признаться ему, как заглядывала в кабинет, и что она там нашла, и что – слава богу – нет.
О главном следовало хранить молчание. Уступая требованиям своей совести, она шла к истине окольными путями.
– А ты слышал? Мелузина вела подозрительно долгие переговоры с Пулайе?
– С Пулайе? – повторил он по виду безучастно. Ах, если б не было у него причин опасаться, что она напутала. – Не такая она женщина, чтобы иметь дела с гангстером, – заверил он Стефани. – Он ведь и на грабеж способен, когда обстоятельства того требуют.
– Вот именно, – согласилась она, все так же со страхом в душе, зато, по крайней мере, вопрос о кабинете отошел на задний план. – У нас в дирекции, помнится, рассказывали, что он где-то совершил ограбление.
Андре заметил, что рассказывают вообще много всякой всячины. Она тотчас разделила его сомнения. Из знатных домов через черный ход, через прислугу, слухи достигают солидных учреждений. Где, спрашивается, мог Пулайе совершить ограбление? Никому не известно. Доказано лишь одно: что он прыгает через дома, а от этого репутация, конечно же, страдает.
Без внутреннего убеждения невинные дети брали под защиту чужого человека, дабы ни один из них не думал, что обманут другим. В чистоте своего сердца они не желали верить в обман. Каждый молчал о своем: у искренности ведь тоже есть границы; но тем тверже было их намерение никогда не врать друг другу.
Стефани молила:
– Скажи честно, ты наблюдал за мной, когда я тебя не видела?
Повинуясь знаку ее руки, он пересел к ней в то же самое кресло. Одного кресла им вполне хватало: молодые плечи едва соприкасались.
Он приставил ладонь козырьком к глазам: то, что он искал, медленно приближалось. Когда это он разглядывал ее, а она ничего не замечала?
– Последний раз я видел тебя… – Он подыскивал слова, а она жадно внимала. – …когда стоял на гладкой лестнице, – договорил он.
– Почему гладкой?
Объяснить было трудно.
