– А мне вас. – Бедняжка позволила себе иронический тон и дошла до злобы: – Я и сейчас значу не меньше, чем вы, не имеющий женщин.
Он остался столь же приветливым и серьезным.
– Надеюсь, вы по доброй воле отказываетесь от завоеваний.
– Вовсе нет. А вы почему?
В ответ он произнес два слова:
– Из гордости.
– О! – Она согнулась, и лоб ее снова завис над коленями.
Не горбатому певцу, а своим красивым коленям она исповедовалась:
– Слишком поздно! Если б мне суждено было испытывать любовь до самого несчастья. Мальчик не ощутил моих объятий, он услышал мой хриплый голос. Он был первым, кого мой голос обратил в бегство, а его бы я любила больше, чем всех остальных.
Ее слушатель воспринял одновременно и ее признание, и укоры собственной совести. В очередной раз он оказался перед несмышленой дурочкой, которой открыл глаза. Что Анастасия, что Мелузина – никакой разницы. Вот только картежников не хватает, которые, проходя мимо, трогают его горб. Во всяком случае, он сделал доброе дело, да и впредь не намерен себе в том отказывать. Человек либо моралист, либо нет.
Его откровения не помогают измученным дамам, напротив, они усугубляют их терзания, как ему давно бы пора понять. Он уже раскаивался в сказанном и был готов к обычному исходу подобных собеседований. Преследуемый яростью и презрением, не услышав ни слова благодарности, он затем кокетливыми шажками уходит своей дорогой.
Но на сей раз вышло по-другому. Мелузина взяла его руку.
– Красивая рука, – шепнула она, – рука чистого человека. Я благодарю вас.
Она быстро вскочила, и вот ее уже нет. Еще проворней, не успев даже оправиться от изумления, Тамбурини достиг двери и выглянул из нее. «Какой характер! – подумалось ему. – Вот это была бы женщина для моего дома на лоне природы. Много детей! Шум! Смех!»
Он вздохнул и покорился своему жребию.
Генеральный директор, вызывавший в любом обществе необычное движение, был по своему характеру человеком более чем спокойным. Поскольку не нашлось никого, чтобы принять у него плащ, он перекинул его через перила, а затем бесшумно и в полном одиночестве поднялся по лестнице. Впрочем, на груди у него сверкали две орденские звезды, одна слева, другая справа, а на шее висел, источая сияние, крест.
Нина, пробегавшая мимо, тотчас вникла в суть происходящего, кликнула Артура, и Артур поспешил на зов. Перед вереницей зрителей, которая с каждой минутой становилась все длинней, он заключил директора в объятия. Отнюдь не будучи близким другом Артура, директор тотчас понял, чего от него ждут, и отвечал в том же духе.
– Твое сиятельство явилось в нужную минуту, – сказал Артур и, понизив голос: – Чековые книжки уже рвутся прочь из карманов.
Голос директора был вполне самодостаточен, и повышать его не требовалось.
– Можно предположить наличие состоятельных старцев, ибо я вижу целый рой очаровательных девушек. Лучше и нам дать себе волю.
Однако, дабы вознаградить Артура за несостоявшийся поцелуй, которого директор предпочел избежать, он похлопал агента по плечу.
– Вечер завершит балет со стриптизом? – спросил он, подняв белесые брови.
Артур только и мог рассмеяться заодно со всеми, кто слушал их разговор. И вот столь значительный человек уже завоевал общественное мнение. Людям понравилась непринужденная манера держаться при столь высоких регалиях. Очевидное достоинство и осязаемая простота создавали приятное сочетание. А еще публике льстило, что реакции директора можно было при надобности «дисконтировать», как это говорится на медицинско-банковском наречии.
И действительно, этот человек ничего не утратил из произведенного эффекта. Он даже поблагодарил глазами, хотя кто-нибудь, возможно, и подосадовал бы, что моргание этих глаз выдает внутреннюю неустойчивость. К чему усложнять? Все, кто показался генеральному директору человеком, заслуживающим внимания, удостоились рукопожатия, хотя и слабого.
Вообще же он в сопровождении хозяина двинулся через толпу, которая с готовностью перед ним расступалась. Каким бы доступным он ни старался выглядеть, всякого рода приставания здесь были неуместны. Этому содействовала хотя бы та осторожность, с какой он нес на плечах свою голову. Череп высокий и голый, хрупкие виски, блеклые тона, все, вместе взятое, непременно вызывало представление о фарфоре. Чтобы пренебречь этим, надлежало или быть толстокожим, как певица Алиса, или принадлежать к стану посвященных, как она же.
Первый раз он остановился именно перед ней. Артур, правда, указывал ему особ более значительных, но на директора это не действовало. Его предвыборным девизом было: «Где сижу я, там и есть верх». А тайной его было смирение. Надо хранить его в себе до той редкостной минуты, пока человек согбенный не станет по-настоящему великим.
Необычное смятение в душе Алисы директор, как старый знакомый, отметил сразу.
– Так и надо, – заговорил он в своей манере, которая ничего не выделяла, а, напротив, все уравнивала. – На тебе орденская лента от лахорского султана. Милая подруга, подобные мелочи творят чудеса, ты сейчас в отличной форме.
