– Может, она была из железа. Ну да, из железа. Подо мной, по-моему, ничего. Сзади – глубокая тьма, но именно там, когда я оглянулся, мне явилась ты.
– Я никому не являюсь, – заявила она, – и ни на какой лестнице ты не стоял. Можно предположить, что ты проводил время на некоей софе, где и спал, невзирая на весь шум, производимый перестановками в доме.
– Нет, спал я уже потом. – Память его мало-помалу набирала силу. – Перед этим я еще набросал твой портрет, не очень похожий, как ты знаешь, но он напоминает мне твое появление на совершенно неосвещенном фоне. Откуда брала ты свой свет?
Стефани начала догадываться.
– А откуда снизошло озарение на тебя самого? Среди работы ты заснул. Портрет, что в моей сумочке, не был закончен. Нет, нет, с тобой должно было произойти нечто совершенно необычное.
– Ну, если хочешь знать, я был пьян.
Тут она кивнула.
– Об этом никто бы не догадался, – предположила она с напускной серьезностью, – я взяла на себя труд явиться тебе, а ты тотчас лишил себя разума и оказался на лестнице, которая никуда не ведет.
Он возражал, очень тронутый:
– Теперь я снова припоминаю.
Напряженная пауза. Истина состояла в том, что винный погреб старого Балтазара никогда полностью не исчезал у него из памяти. Вот только за минувшие часы и сам погреб, и происходящее там утратили свою достоверность; но поскольку Андре даже самому себе не может доверять безоговорочно, ему, разумеется, нужно многое взвесить, прежде чем открыться Стефани. Сейчас это произойдет.
– Итак, слушай! – начал он. – Ты мне поверишь?
– Каждому слову, – успокоила она его. Он понял ее в обратном смысле: ни единому.
– Приготовься к самому неправдоподобному! – попросил он. – И попытайся следовать за мной. Мне нужно зайти очень издалека!
Но заходить ему не пришлось. Он сомкнул губы. Нажатием плеча она предостерегла его.
И оба одновременно вскочили со своего общего кресла, легко скользнули по ковру, хотя такой ковер заглушил бы даже громкие шаги. Вокруг крайней двери, которая помимо прочего вела также в спальню, она же рабочий кабинет, они описали дугу. Они спешили достичь простора внутренних покоев. Чем оживленнее залы, тем ближе генеральный директор.
Два человека вступили в комнату хозяйского сына, не зная, впрочем, куда они попали. Молодые люди узнали их по голосам, еще когда те были на подходе; каждый из этих голосов существовал лишь в единственном экземпляре.
Мелузина сказала:
– Здесь мы будем от всех удалены.
– Хочу надеяться, – отвечал Тамбурини.
– Вы что, не питаете особой слабости к зевакам? – спросила она между прочим. Потом вдруг спохватилась: – Ах да, вы же сами привлекаете больше внимания, чем генеральный директор.
– Les badands sont des innocents[26], – проявил милосердие Тамбурини.
Она тотчас подхватила, но прозвучали ее слова назойливей, чем она того хотела:
– Vous même en savez long, sur la condition humaine, et sur la nôtre[27].
Произнеся эти слова, она отвела взгляд. Она была потрясена. Как это у нее получилось, что из всей общности человеческих судеб она отделила именно свою судьбу и его? Судьбы их были неравны, это не вызывало сомнения. «Вот чего никогда не знаешь наверняка: а точно ли я представляю собой великое исключение? Настолько ли, как мне думалось, я отличаюсь от других женщин, от которых сбежал последний возлюбленный? Однажды это должно было произойти. Вот только сегодня я этого не ожидала – ах, не сегодня и не от него».
Мелузину покинула привычная выдержка. Удивительно, что она до сих пор ее сохраняла. После исчезновения специалиста – едва завладев браслетом, Пулайе скрылся из глаз, она даже не поняла как – Мелузина бежала из рокового кабинета, поистине комнаты ужасов, не забыв, однако, тщательно подновить свою красоту. Горбатый певец ей встретился случайно. Только благодаря случаю, а чему ж еще, он в полном одиночестве стоял посреди музыкального салона и разглядывал пустую сцену.
Завидев эту роскошную фигуру, он прижал руку к пластрону своей сорочки: непритязательная дань восхищения, ее не замечают на жизненном повороте, который сейчас для нее совершался. И, однако, она замедлила шаг, чтобы узнать, чего он хочет и помнит ли ее. Ее имя среди людей театра давно поблекло. Отцветшая душа в отцветшем теле – такой она воспринимает себя с этой минуты.
Но у Тамбурини была отменная память. Он приветствовал ее как коллегу и заверил, что хранит дома ее портрет, некогда пожалованный ею с собственноручной надписью. А вот его портрет, заверила она, занимает первое место среди всех ее сувениров, на что он ответил:
– Меня слушают, но на меня не смотрят.
