Велнесс полностью

Похоже, это было особой страстью Бенджамина: необычные растения, обладающие на редкость питательными свойствами и сложным горьковатым вкусом, растущие на Среднем Западе, но попавшие в немилость агрохолдингов. Он утверждал, что единственный надежный способ питаться настоящей, ничем не обработанной, генетически натуральной пищей – это выбирать те продукты, от которых капиталистический мир давно отказался, поэтому он и предпочитал киоск «Органической еды», где продавались интересные и крайне специфические съедобные растения – ярутка полевая, портулак, клевер, краснокоренник, пустырник, – а вывески и рекламные брошюры пестрели словом «чистый». Именно эта одержимость чистотой – и, конечно же, ее противоположностью, загрязнением, примесями, – иногда напоминала Джеку проповеди, которые он слышал в церкви своей матери, когда пастор предостерегал от дурных мыслей и гнусных поступков. Джек иногда задумывался о том, что в фермерском рынке есть что-то общее с церковью: группа людей, разделяющих одни и те же убеждения, встает чуть раньше, чем им хотелось бы вставать в выходные, и приходит туда, где им предлагают спасение от некоего абстрактного злодея – либо сатаны, либо, соответственно, позднего капитализма. Подходы были разные, но идеал выглядел примерно одинаково: и церковь, и фермерский рынок тосковали по планете в ее первозданном состоянии, такой, какой ее изначально задумали Бог или природа, до того как человек все испортил.

– Пап? – позвал Тоби, дергая Джека за рубашку. – А деньги?

– Ой, точно. – Он дал Тоби наличные и традиционное напутствие не уходить из поля его зрения, и мальчик поспешно убежал.

– В общем, в Парк-Шоре хорошие новости, – сказал Бенджамин. – Иски отозваны, судебные запреты отменены, и работа идет быстрыми темпами. «Судоверфь» в процессе постройки, и мы почти укладываемся в график.

– Супер. А что изменилось?

– Честно говоря, понятия не имею. Я бы и хотел поставить это себе в заслугу, но просто иногда бывает так, что мировая энтропия работает в нашу пользу. Лучше об этом не задумываться. Лучше сказать «спасибо» и двигаться дальше.

Джек наблюдал за Тоби, который в этот момент стоял у киоска, где продавался местный мед из ульев на крышах. Жесты мальчика – то, как он нарочито пожимал плечами и хмурил брови, – навели Джека на мысль, что Тоби торгуется, и он удивился, где его сын этому научился.

– Можно тебя кое о чем спросить, Бен? И, пожалуйста, отвечай честно.

– Хорошо.

– Ты считаешь меня… ванильным?

– Что ты имеешь в виду под словом «ванильный»?

– Не знаю. Нормальный.

– А, я понял. Типа, простой. Обычный.

– Да.

– Скучный. Заурядный. Тот, у кого нет никаких кинков. Неинтересный. Такой, как все. Посредственный.

– Да. Как ты думаешь, это описание подходит ко мне?

– Ты должен понять, Джек, что в ванильности нет ничего плохого.

– Значит, да. Ты думаешь, что я ванильный.

– Не забывай, что ваниль – отличная вкусовая добавка. Самая типичная.

– Это обидно, Бен.

– На самом деле это, наверное, еще один хороший синоним: типичный.

– Это сейчас был удар по моему имиджу.

В колледже Джек сделал вызывающую татуировку, сплошь покрывавшую все его руки и торс. В то время он думал, что это смелый жест, что с ней он станет уникальным. Но сейчас, оглядевшись по сторонам, он увидел, сколько людей на фермерском рынке такие же смелые и уникальные. Например, у соседа Джека, выбирающего авокадо, на бицепсах извивались красные и оранжевые драконы.

– Почему ты спрашиваешь? – сказал Бенджамин.

– Я боюсь, что в какой-то момент превратился в человека, которым никогда не хотел быть, в человека, за которого Элизабет никогда не собиралась выходить замуж, в скучного, ванильного, токсичного и бездарного джентрификатора.

– Джек, ты не джентрификатор.

– Спасибо.

– На здоровье.

– А насчет всего остального?

– Об этом я судить не могу, но ты совершенно точно не джентрификатор.

– Вчера вечером один парень, похоже, именно так обо мне и подумал.

– Очень мило взваливать на тебя такую ответственность. Но нет, ты был просто винтиком, просто маленькой шестеренкой в двигателе мирового прогресса, одним из миллионов крошечных страховщиков массовой культуры, распределяющих риски.

– И как именно я это делал?

– За счет этого образа жизни голодающего художника, этого вечного бунта без причины. Тогда мы ведь верили, что главный негодяй в бездушной корпоративной махине – это человек в сером фланелевом костюме, понимаешь? Человек за бежевой перегородкой в огромном офисе. Но мы ошибались. Правда в том, что татуированные хипстеры намного, намного хуже.

– Почему?