ЕДИНСТВЕННАЯ ПРИЧИНА, по которой прерия остается прерией, – это огонь. Без регулярных пожаров прерия бы постепенно исчезла. Деревья бы вытеснили траву – особенно тополь, чьи пушистые семена разносятся канзасским ветром на многие мили. Тополь легко укореняется и быстро растет, прибавляя по восемь футов в год, и цель этого биологического спринта в том, чтобы выжать из жизни все возможное до того, как придет следующий губительный пожар. А пожары приходят всегда, где-то между началом марта и концом августа, когда воздух дрожит от электрических разрядов и зарниц, когда от одного удара высушенная летней жарой трава может вспыхнуть адским пламенем, которое – в те времена, когда не было разделительных полос и пожарных служб – распространялось на миллионы акров. Тополю не пережить пожар; он открыт и уязвим, потому что основная его часть находится на поверхности. Но для бородача, чьи корни уходят на двадцать футов в землю, костер – это ерунда, просто стрижка, подравнивание, оздоравливающая подрезка. Можно сказать, что трава в прериях эволюционировала
Так что стоит убрать огонь – и ландшафт прерий изменится. Тополя вытянутся в высоту, вязы начнут отбирать солнечный свет, трава под ними зачахнет и умрет, деревья разрастутся и размножатся, и так с годами, шаг за шагом, дерево за деревом, акр за акром, прерия преобразится.
Именно это случилось с ранчо Бейкеров.
Джек стоял у окна своей старой комнаты, того самого окна, откуда в детстве он часами смотрел на водовороты травы, расстилавшейся во все стороны. Теперь линию горизонта прерывали деревья. Поля, окружающие их старый белый дом, были усеяны деревьями, которые росли с особым наклоном, искривившись под давлением безжалостно гнобившего их ветра прерий. Лоуренс прекратил выжигать эти поля тридцать лет назад, во Флинт-Хиллс больше не бушевали пожары, и ранчо Бейкера мало-помалу превращалось в лес, идеально ровным прямоугольником возвышающийся посреди трав.
В последний раз, когда Джек был в этой комнате, ему было восемнадцать, и в руках он держал спортивную сумку с одеждой, старый «Полароид» сестры и печатную машинку матери. Он вышел из комнаты и из дома задолго до рассвета, и отец отвез его на старом зеленом «форде» на автовокзал «Грейхаунд» в Эмпории, где Джек сел на автобус-экспресс до Чикаго. Мать в то утро с ним не попрощалась – она молилась за его душу, но не хотела говорить с ним с глазу на глаз, потому что не одобряла его решение: он ехал вслед за Эвелин в Чикаго, он собирался стать художником, как и его старшая сестра, и Рут не могла с этим смириться. Эвелин была красивой и яркой, все ее любили, перед ней были открыты любые пути, но, по мнению Рут, она отказалась от всего в погоне за странной мечтой стать художницей. И даже не очень хорошей. Посредственная художница, еле-еле наскребающая на пропитание, без дома и семьи, вечно в разъездах – что это за жизнь? Рут не понимала, почему Джек хочет повторить самую большую ошибку своей сестры.
И вот тем утром, прежде чем навсегда покинуть Канзас, Джек подошел к закрытой комнате матери, помедлил, шепотом попрощался с ней, сел в отцовский пикап и отправился в Эмпорию, и впервые за всю поездку Лоуренс заговорил с ним уже на автовокзале, где пожал Джеку руку и сказал: «Ну что ж. Удачи».
Это был последний раз, когда Джек общался с отцом, пока много лет спустя Лоуренс не написал ему в «Фейсбуке».
За долгое отсутствие Джека поля вокруг дома заросли пестрым лесом. А его старую комнату превратили в кладовку, почти до потолка забитую разваливающимися картонными коробками, пожелтевшими пластиковыми ящиками и горами вещей, которые Джек мог бы назвать разве что хламом: пазлы и настольные игры, еще в пленке; носки, еще в упаковке; детская одежда, еще с бирками, на белых вешалках какого-то магазина; коробки десертов с длительным сроком хранения – «Твинки» и ореховые батончики, – причем многие из них были примяты весом десятков шампуней и кондиционеров в больших пластиковых бутылях; электроника разных эпох: видеомагнитофоны, бумбоксы, блютус-колонки и нераспечатанные пакеты кабелей (коаксиальные, витые пары, USB, HDMI); полный набор гантелей, три коврика для йоги, четыре бейсбольные перчатки и фрисби.
Исчез старый комод, за которым Джек прятал контрабандную игру «Подземелья и драконы», – теперь его заменил металлический картотечный шкаф с табличкой «Рецепты» на каждом ящике, и это при том, что мать, насколько Джеку было известно, покупала исключительно продукты быстрого приготовления. Старая кровать Джека осталась на месте, но ее не было видно за кучей журналов, мятых и сморщенных, преимущественно посвященных ремонту, сложенных высокими, кривыми и шаткими стопками. В комнате было так тесно, что трудно было даже открыть дверь, трудно было подойти к окну: приходилось перешагивать через мусор, расчищая себе дорогу в этом хаосе.