Велнесс полностью

Почему, недоумевал Джек, Лоуренс стал искать общения с ним именно в тот момент, когда узнал о своем диагнозе? И почему ни разу не упомянул о раке? Почему молчал, когда его состояние ухудшилось? Почему выплескивал столько ярости в интернет, но ни разу не заговорил ни о чем подобном в реальной жизни? На эти вопросы Джек ответить не мог и не ответит уже никогда, потому что его отец умер и лежал в земле, в гробу, в самом непроницаемом из всех черных ящиков.

– Я соболезную, мам, – сказал Джек. – Представляю, как тебе было тяжело.

Она кивнула и продолжила мыть столешницу, надавливая на одно и то же место и бесконечно протирая его, и на секунду ему показалось, что разговор окончен, пока она не ответила:

– Это действительно было очень невовремя. Он только что разобрал амбар на ранчо Уинслоу. Теперь у меня валяется все это дерево, и я не имею ни малейшего понятия, что с ним делать.

– Разобрал амбар? Ты о чем?

– Я тебе покажу.

Она вытерла руки, прошаркала к двери и вышла наружу, в яркий холодный октябрьский день, а потом направилась к задней части дома, где, невидимые с дороги, лежали сложенные пирамидой доски – рассохшиеся, поцарапанные и щербатые, покрытые красной краской, которая уже облупилась и выцвела.

– Что это? – спросил Джек.

– То, благодаря чему мы оплачиваем счета.

– Я не понимаю.

– За последние годы многие ранчо были проданы. Прерию перекупают крупные компании, все эти фирмы в Техасе. Они готовы платить миллионы за пастбища Флинт-Хиллс. Дома им не нужны и выставляются на продажу отдельно, и я точно знаю, что люди мечтают растить детей в дорогих их сердцу старых домах, но не могут себе этого позволить. Они проигрывают торги.

– Кому проигрывают?

– В основном городским, которые покупают эти дома для отдыха. Приезжают сюда раз в месяц и рассказывают, как здорово сбежать от всего этого. Из Канзас-Сити, Сент-Луиса, Уичито. Так что почти каждый акр в этом округе теперь принадлежит кому-то, кто в округе не живет. Нам и хотелось бы оставить землю себе, но мы не можем конкурировать с их деньгами.

– Но это все равно не объясняет, откуда доски.

– А, ну да. Все это так злило Лоуренса, что он ходил на ранчо, когда новых хозяев там не было, разбирал амбары и нисколько не переживал по этому поводу. Все равно ими больше никто не пользуется. Он снимал доски до самого каркаса.

– Папа воровал доски? Зачем?

– Он выставлял их на аукцион в интернете. Называл их «подлинной восстановленной древесиной из американской глубинки». Они очень хорошо продавались.

– А, – понуро сказал Джек, представил новые заведения в Уикер-парке, оформленные в стилистике «деревенского шика», и свою собственную новую квартиру в «Судоверфи» с акцентной стеной из амбарной доски, кивнул и, чувствуя себя просто омерзительно, сказал: – Ясно. Наверняка это сейчас модно.

– Хотя мы никогда не могли понять почему, – продолжала она. – Городские это просто обожают. Может, ты объяснишь?

Джек вдруг задумался, как выглядел бы Уикер-парк отсюда, из Канзаса, из Флинт-Хиллс, с точки зрения его матери, и решил, с горечью глядя на кучу досок – честно говоря, они действительно отличались красивой и выразительной текстурой, – что Чикаго, его нынешний дом, выглядел бы ненасытным. Он выглядел бы как регион, куда перетекли все деньги, рабочие места и люди за счет истощения таких регионов, как Флинт-Хиллс. Джек представил, что Уикер-парк показался бы жителям прерии местом, которое присваивает себе плоды их труда, деньги, землю, даже подающих надежды детей, а вдобавок глумится над трупами их домов, используя эти останки для украшения богатых стен в квартирах богатых людей, гордящихся своим умением перерабатывать отходы для вторичного использования.

– Нет, мам, – сказал Джек. – Я не могу этого объяснить.

Она кивнула и, по-прежнему глядя в точку где-то справа от него, ответила: «Хорошо» тем особым тоном, который означал, что диалог окончен.

– Не буду тебя задерживать. Тебе, наверное, лучше вернуться к своей семье.

– Но я только приехал.

– Я не сомневаюсь, что у тебя много дел. Спасибо за визит. – И помахала на прощание, по-прежнему глядя в землю.

– Серьезно? – сказал Джек. – И это все?

– Посмотри вещи своего отца, если хочешь, пока я от них не избавилась.

– Это все, что ты можешь сказать?

– У меня много дел, Джек. Я должна прибраться в церкви, и написать благодарственные письма всем, кто прислал цветы, и разобраться со всеми этими бумагами, с завещанием, с банковскими счетами, со всей этой чехардой с пенсией. Если ты думаешь, что правительство облегчит мне задачу, то нет, даже не мечтай.

– Тебе помочь?

– Нет. Я сама справлюсь. Одна. Как всегда.

Мать повернулась и, шаркая, двинулась прочь, и Джек чуть было не рассмеялся – настолько абсурдным было ее упрямство. Он, конечно, знал, что не стоит ждать радушного приема, но, честно говоря, надеялся на нечто большее, чем это непробиваемое безразличие. Ему вспомнилось, как она отказалась выходить из комнаты тем утром, когда он уезжал в Чикаго. За годы она ни капли не изменилась.