Двадцать лет отделяли его от того дня, и за эти двадцать лет Джек стал совершенно другим человеком – художником, интеллектуалом, преподавателем, мужем, отцом, – но все же кое в чем, как он подозревал, совсем не изменился. Если бы на смертном одре какой-нибудь психолог попросил Джека выбрать момент из его жизни, который он считает самым «истинным», он бы выбрал те утренние часы здесь, на пастбище, когда он сидел с Эвелин в лучах рассвета и писал пейзажи. Его сестра могла ухватить суть всего несколькими мазками кисти – пара выразительных линий, и вот ее картина начинает как будто трепетать. Джек, напротив, загромождал свой холст красками, нанося их густо и бестолково. Он пытался заключить в рамки каждое здание, каждую травинку, очертить все детали, поймать их, удержать – и им не хватало воздуха.
«Надо просто дать рисунку дышать», – советовала сестра, и, наверное, в этом и был весь Джек: он не давал ничему дышать. Он ничего не оставлял в покое. Он ничему не позволял развиваться и двигаться естественным путем, он пытался все проконтролировать и прогнуть под себя. Его сестра, напротив, смирилась с неизбежной непредсказуемостью жизни и окуналась в нее с головой: каждый год переезжала в какое-нибудь экзотическое место, всегда училась новому, никогда не знала, что будет дальше. Джек делал вид, что следует ее примеру, но на самом деле, переехав в Чикаго, он сразу же захотел постоянства, безопасности и контроля: он на первом же курсе нашел девушку, выработал художественный стиль и с тех пор ничего не менял. Для Джека брак и искусство не были связаны с поиском, развитием и ростом. Они больше походили на моментальные снимки, которые вклеиваются в альбом: это были экспонаты, сувениры, спрятанные под пленку. Он не давал им дышать.
Он уехал из Канзаса, потому что чувствовал себя чужим в своей семье, но так ли сильно он от них отличался? Его мать хотела, чтобы Лоуренс ее обожал, чтобы Эвелин была на нее похожа, чтобы Джек ею восторгался, отчаянно цеплялась за эти потребности и не замечала, что именно они-то и причиняют ей страдания и отвращают от нее людей.
Но разве Джек не делал то же самое? Он очень сильно нуждался в Элизабет, и эта потребность просто душила ее. Он так боялся потерять ее, что в их браке совсем не осталось воздуха.
Эвелин давным-давно пыталась преподать ему этот урок. Она сказала: «Если слишком сильно цепляться за то, что ты хочешь, упустишь то, что имеешь».
– Жаль, что мы не росли вместе, – сказал Джек памятнику, который сам придумал для своей сестры. Потом повернулся и направился обратно к машине. Наконец-то ему стало ясно, что делать со своим браком. Он должен последовать совету сестры. Он должен – хотя это пугало его до ужаса – отпустить этот брак. Вот что он решил тогда на пастбище, в тени нависающего дерева, когда сильный ветер дул ему прямо в лицо: пришло время отпустить Элизабет.
ЭТО БЫЛА НЕДЕЛЯ в середине осени – та неделя, когда Чикаго склонялся к зиме, когда на тротуары охапками падали побуревшие листья, с севера налетал холодный ветер, и в свежем сухом воздухе чувствовался запах приближающейся смены сезона, – когда в тихом квартале рядом с кампусом Де Поля в Линкольн-парке впервые за многие годы никто не входил в клинику «Велнесс» и не выходил из нее, а над дверью не было никакой вывески.
За время своего пребывания здесь «Велнесс» стала чем-то вроде местной диковинки. Стоматологов, физиотерапевтов и дерматологов, работавших неподалеку, озадачивало странное соседство с клиникой под невнятным названием, вывеска на которой менялась еженедельно, а иногда и ежедневно. Что там творится? Что за странные вещи происходят за матовым стеклом? Ходили слухи об экстравагантных, неслыханных методах лечения, но они никогда не подтверждались и не опровергались.
На этой неделе впервые на памяти соседей здесь не было ни пациентов, ни вывесок, только безликое стекло бело-голубого цвета. Люди, пришедшие сюда впервые, даже не догадались бы, что здесь кто-то есть.
Все потому, что компания прекращала свою деятельность.
У Элизабет не было выбора. «Велнесс» больше не могла вести дела после того, как ее разоблачили в интернете. После того, как гневные тирады Брэнди разлетелись по всему «Фейсбуку», несколько клиентов «Велнесс» начали звонить, требуя ответов, Элизабет вынуждена была признать, что да, им тоже давали плацебо, и их реакция была предсказуемой. Злость, возмущение, чувство, что их обманули. После чего все пошло по нарастающей – эти клиенты рассказали другим клиентам, которые рассказали еще большему числу клиентов, и лавочку пришлось прикрыть. Как ни крути, плацебо работает только тогда, когда люди о нем не подозревают. А теперь, когда все точно знали, чем занимается Элизабет, она больше не могла этим заниматься.
И вот ее небольшой штат сотрудников в печальном молчании собирал свои пожитки и съезжал из офиса. Тишину нарушало только шуршание открываемых и закрываемых коробок, громыхание ящиков, скрип скотча и звуки, доносившиеся из приемной, где на диване сидел Тоби и играл в «Майнкрафт».