– Я не любил, когда они повисали на заборе. Они выли всю ночь. Это было ужасно.
– Повисали на заборе?
– Ну, койоты же перепрыгивают через колючую проволоку и иногда на нее напарываются.
– Ты это так себе представлял?
– Да.
– Джек, они там не повисали. Это твой отец их туда нанизывал.
– Мой отец?
– Он ставил в полях ловушки. И когда туда попадался койоут, вешал его на забор.
– Зачем?
Она пожала плечами.
– Чтобы отпугнуть других койоутов, – сказала она как ни в чем не бывало. – Но он не хотел, чтобы ты видел. Поэтому делал это очень рано, пока ты еще не встал. Ты всегда был таким чувствительным.
– О, – сказал Джек.
Он подумал, что отец поступал очень жестоко, но в то же время почувствовал внезапный прилив нежности к этому человеку. Узнав, что Лоуренс выходил в предрассветную тьму, чтобы избавить своего ранимого сына от неприятного зрелища, Джек больше всего на свете пожалел, что не может сказать спасибо за это и за все остальные вещи, которые тот, вероятно, совершал тайком из желания уберечь его. Лоуренс, в конце концов, мог бы посоветовать Джеку
– Это был хороший поступок, – сказал он. – Он молодец.
– Ну, – отозвалась Рут, – если ты не койоут.
И тут до них откуда-то издалека донесся другой звук – треск, хруст и скрежет, как будто что-то двигалось по длинной гравийной дороге. Они подняли головы и увидели в воздухе за северным пастбищем облако пыли, а потом, несколько секунд спустя, между пологими холмами показались фары пикапа, лениво приближающегося к ранчо, и Рут кивнула:
– Это, скорее всего, Брэнноны. Ты помнишь Брэннонов?
– Нет.
– Мать раньше преподавала литературу в твоей школе.
– А, точно.
– Сейчас она, конечно, на пенсии.
– Она не преподавала литературу, – сказал Джек. – Она преподавала «Робокопа».
– Наверняка она привезла свои знаменитые лимонные квадратики. Пойду приготовлю кофе.
Джек открыл сетчатую дверь, прошел за матерью на кухню и стал наблюдать, как она молча возится с фильтром и молотым кофе.
– Слушай, мам, мне, наверное, пора.
– Да, хорошо.
– Мне нужно возвращаться к работе. Утром у меня занятия.
– Конечно, – сказала она, подходя к крану и наливая в кофеварку воду.
– Ты справишься?
Тут она повернулась к нему с тем знакомым выражением растерянности и непонимания, которое появлялось на ее лице всякий раз, когда Эвелин рассказывала о каком-нибудь потрясающем камне или о символизме травы. «Это обычный камень, – говорила Рут. – Это просто трава». И сейчас она смотрела на Джека все с тем же озадаченным выражением.
– Почему я не должна справиться?
– Ну да. Верно.
– А теперь давай. Возвращайся туда, где тебя ждут.
И она повернулась к шкафчику и достала две кофейные кружки.
– Пока, мам, – сказал Джек и вышел из кухни.
На улице он в последний раз посмотрел на маленький белый домик и окинул долгим взглядом пастбища, медленно поворачиваясь и ища место, где они с Эвелин сидели в те дни, когда она учила его рисовать, учила его видеть. Он смотрел на поля, пока новая гостья его мамы не свернула на длинную грунтовую дорогу к ранчо, потом сел в свою машину и поехал прочь. На полпути он разминулся с миссис Брэннон и слегка помахал ей рукой, с грохотом проехал по решетке над ямой, преграждающей путь скоту, свернул на гравийную дорогу и преодолел примерно четверть мили вдоль ограды северного пастбища, а потом остановился, съехал на обочину, выбрался из машины и перелез через забор с колючей проволокой. Он побежал к середине пастбища, перепрыгивая через кусты и огибая большие заросли травы высотой футов в шесть, колыхавшиеся на сильном ветру. Вскоре он увидел дерево на том месте, где, как он представлял, погибла Эвелин. Теперь оно стало намного больше, и вокруг выросли другие деревья, постепенно занимавшие поле, но это явно был тот самый американский вяз, который он фотографировал на закате вечером перед отъездом в Чикаго – тот же наклон, тот же специфический изгиб.