Велнесс полностью

– Нет, – сказал Тоби, что он обычно и говорил в ответ.

Был полдень вторника. Джек был в университете, преподавал. Элизабет работала в «Велнесс» по достаточно гибкому графику, который давал ей возможность заниматься ребенком, поэтому в основном сидеть с Тоби днем приходилось именно ей. Их расписание на сегодня, согласно ее ежедневнику, выглядело так:

10:30 – Сон?

12:00 – Обед

12:30 – Магазин

Она вспомнила времена до появления Тоби, когда такие вещи, как обед или поход в магазин, не нуждались в том, чтобы планировать их заранее, не нуждались в легитимации ежедневником. Это были простые задачи, которые решались естественно, сами собой: в какой-то момент она чем-то перекусывала, в какой-то момент забегала в продуктовый. Но теперь, с Тоби, день приходилось расписывать по минутам – с ребенком нельзя было чем-то перекусить, нельзя было куда-то забежать. Тем утром она посмотрела в свой ежедневник и при виде промежутка с 10:30 до полудня испытала – хотя никогда бы в этом не призналась – чувство легкости и счастья: можно надеяться, что Тоби в это время поспит, а она побудет одна. Она знала, что после этого ее ждет уже привычное сопротивление.

Элизабет спокойно указала на каждое блюдо на тарелке Тоби и по очереди произнесла их названия вслух.

– Хумус, – сказала она, стараясь добавить в свой голос нотки радостного предвкушения, чтобы избавить Тоби от плохого настроения, в котором он, судя по всему, проснулся. – Маринованный огурец. Брокколи.

Тоби посмотрел на свою тарелку, словно только что заметил ее, и сказал:

– Класиво.

– Спасибо, – сказала Элизабет.

Он был прав. Это было красиво. Она читала в работе, посвященной так называемым «столовым и посудным ландшафтам», а также «микрогеографиям организованных для еды пространств» (Собал, Уонсинк, 2007), что манера подачи блюда влияет на то, как его будут есть. Итак, шесть блюд, из которых состоял сегодняшний обед, были выложены эффектно, идеально круглыми порциями – Элизабет использовала маленькое кулинарное кольцо, чтобы все получилось аккуратно, – и на фоне безупречно белой тарелки действительно выглядели очень красиво. Красный перец был накрошен ровными мелкими кубиками. Из хумуса она сформировала идеальные шарики. Маринованные огурцы нарезала соломкой. Все это смотрелось как закуска, достойная мишленовского ресторана. Элизабет не просто приготовила обед, она его подала.

– Помнишь, – сказала она, – что надо съесть всего по чуть-чуть?

Тоби кивнул.

– Давай начнем с хумуса.

Он проследил за тем, как она окунает ложку в гладкое бежевое пюре на своей тарелке, а потом поднял на нее глаза. Иногда на его лице мелькало выражение, которое казалось слишком взрослым для ребенка, будто бы даже многослойным. И если бы ей потребовалось описать то выражение, которое приняло его лицо сейчас, она бы, наверное, сказала, что это страдание.

Не грусть, не злость, не какая бы то ни было базовая эмоция. Скорее сложное, многослойное, почти возвышенное чувство страдания.

Он уронил ложку на пол и заплакал. Было 12:02.

В такие моменты Элизабет начинала думать об открытиях в области эволюционной психологии, которые объясняли поведение детей, иногда казавшееся просто непостижимым. В частности, ей очень нравилась теория о том, что пищевая неофобия – это проявление эволюционной адаптации, что дети, боящиеся новых продуктов, просто ведут себя так, как заложено многими тысячами лет естественного отбора. Аргументация в пользу этой теории в наиболее четком виде (Кэшден, 1998) выглядела так. На протяжении всей истории человека как биологического вида дети в возрасте около двух лет обычно прекращали сосать грудь и начинали есть твердую пищу, которой будут питаться на протяжении всей взрослой жизни. Однако пищевая среда, в которой жили наши предки-гоминиды, была опасной: повсюду ядовитые растения и гнилое мясо. Как же выживало молодое всеядное животное, которое отняли от груди? Только за счет того, что в возрасте двух лет оно резко становилось очень капризным, придирчивым и избирательным в еде. По сути, естественный отбор превратил детей в привередливых маленьких снобов, готовых есть только то, что они уже неоднократно ели, и пробовать новые продукты крайне осторожно, пока со временем эти продукты не докажут свою безопасность. Другими словами, страх перед едой помогал детям выживать.

Это объяснение с точки зрения эволюции позволило Элизабет иначе взглянуть на придирчивость и капризность Тоби и увидеть в своем сыне не трудного, упрямого или плохого ребенка, а мальчика, который борется с запрограммированными природой инстинктами, утратившими всякий смысл в наш век изобилия безопасных продуктов.

Что облегчало ей задачу и давало возможность применить нечто вроде методов когнитивно-поведенческой терапии.