Она поставила перед ним свою тарелку и напомнила ему одно из основных правил поведения за столом: он может есть то, что захочет, но должен попробовать хотя бы по ложечке от всего. Она понимала, что он сразу же выберет макароны, но еще понимала, что важно не запихивать в него полезные блюда вместо вечных макарон, что (согласно Дови и др., 2008) старое доброе «Ешь овощи!» зачастую приводит как раз к обратным последствиям и заставляет детей их ненавидеть. Кроме того, она понимала, что не может давать Тоби макароны в качестве вознаграждения за поедание овощей, потому что тогда он начнет думать: «Наверное, я не люблю овощи, если мне нужно вознаграждение за то, что я их ем», – типичное проявление эффекта сверхоправдания (см. Леппер, Грин, 1978).
Тоби посмотрел на еду. Потом поднял глаза на Элизабет и спросил:
– Пузыли?
Элизабет вздохнула.
– Нет, – сказала она.
Он имел в виду, что хочет посмотреть заставку на ноутбуке Элизабет, включавшуюся после нескольких минут бездействия: мыльные пузыри, которые плавали по экрану, отскакивали от его краев, налетали друг на друга и иногда лопались. Это была очень дурацкая и примитивная анимация, и все же, когда Тоби был еще младенцем, она его завораживала. Элизабет разрешала ему смотреть на пузыри, потому что прочитала исследование (Ченг, Винн, 2000) о том, как маленькие дети овладевают концепцией постоянства объектов и как отслеживание этих объектов в поле зрения, наблюдение за их перемещениями и столкновениями может научить детей осознавать «объектность» реального мира. Но, конечно, это все было больше года назад, а Тоби до сих пор любил эту заставку, хотя давно должен был ее перерасти.
– Пузыли? – повторил он.
– Не сейчас, – сказала она. – Сейчас обед.
Это было непреложное правило: никаких отвлекающих факторов во время еды. Ни телевизора, ни компьютеров, ни телефонов. Потому что когда дети едят, глядя в экран (согласно Серра-Махему и др., 2002), то они сосредоточены на экране, а не на себе, игнорируют важнейшие сигналы, которые подает им организм, а следовательно, едят бездумно, не зная меры. И Тоби помнил это правило – он никогда, ни разу не смотрел на пузыри во время еды, – но все равно его лицо исказилось от злости, и он завизжал и заколотил кулаками по тарелке, вываливая еще больше еды на пол и выкрикивая: «Пузыли!»
Не глупо ли презирать вкусы собственного ребенка? Подумать только, у Тоби столько замечательных и полезных для развития книг, мультфильмов и игрушек, но больше всего ему хочется смотреть, как лопаются цифровые пузыри на заставке ноутбука. Эта ерунда его просто околдовывает. Насколько плохо со стороны Элизабет считать, что это как-то… примитивно?
– Ты посмотришь на пузыри позже, – сказала она. – А сейчас надо поесть.
Она знала, что Тоби на самом деле не очень хорошо понимает, что значит «позже», что дети в таком возрасте, как правило, не могут представить себе будущее время (Харнер, 1975, 1980, а также 1982) и воспринимают мир на манер золотой рыбки – как бесконечно длящееся настоящее. В ближайшие пару лет он постепенно освоит концепцию линейного времени, но пока он еще жил непосредственными порывами и сиюминутными желаниями, еще не научился осмыслять эти желания и переносить их в будущее. Это придет позже, а пока что Элизабет приходилось терпеть истерики Тоби и ждать.
Было 12:15.
– Пузыли
Она недоумевала, где он научился так разговаривать, как он научился придавать это начальственное, почти деспотическое выражение своему нежному детскому личику.
– Криком ты делу не поможешь, – сказала она. – Пожалуйста, ешь.
– Нет!
– Ты хочешь что-то другое?
– Нет!
– Ты хочешь есть?
– Нет!
– Ну а
Она пыталась подурачиться, разрядить обстановку,
–
Воспоминания о том, что он сам сбросил свою еду на пол, и о том, что всего несколько секунд назад он утверждал, будто вообще не хочет есть, были навсегда выброшены из головы. Теперь он жил в новом бесконечном отрезке времени, в котором его мать пыталась украсть у него драгоценный обед.
– Ты… плохая… мама, – выдавил он сквозь душераздирающие рыдания. –