Талейран с самого начала задает тон дискуссии. Отныне все государства рассматриваются как равноправные участники переговоров, которые ведутся за круглым — а как же иначе? — столом, покрытым картой Европы. Речь идет о перекройке границ, и Франция, это очевидно, утратит часть своих территорий.
Заседания длятся недолго. Во-первых, победители не скрывают своих аппетитов, что делает бессмысленным всякий диалог. Во-вторых, всем делегатам не терпится поскорее покончить с делами и окунуться в восхитительную светскую жизнь Вены. Этот европейский конгресс не имел себе равных в истории как по заявленным целям, уровню и числу участников, так и по окружавшей его атмосфере наслаждений. Тут были и тайные переговоры, и встречи в узком кругу, и неожиданные признания. Лакеи бегали с письмами и записочками. Обсуждение важных вопросов продолжалось и в неофициальной обстановке. Французский посол изощрялся, пуская окружающим пыль в глаза. Он, например, любил принимать посетителей в момент совершения туалета — кстати, в те времена это не считалось чем-то исключительным, — когда мыл ноги или когда над ним колдовал парикмахер. Талейран с удовлетворением узнал, что Изабе завален заказами на портреты. Многим льстило, что их будет писать художник, запечатлевший коронацию Наполеона. Его мастерская в квартале Леопольдштадт практически никогда не пустовала. Эти портреты — наглядное доказательство интереса к живописцу, уже приезжавшему в Вену в 1812 году. Но главное, что он появился здесь по совету Талейрана, который еще в 1810-м выбрал его, любимого художника бывшей императрицы, для обучения искусству акварели новой, то есть Марии-Луизы. Не последнюю роль в этом выборе сыграла способность Изабе слегка «омолаживать» свои модели на портретах, при этом не впадая в слишком откровенную лесть. Не обходилось и без щекотливых ситуаций. Так, во время роскошного ужина у Меттерниха папский нунций монсеньор Североли обратил внимание на то, что столовое серебро украшено гербом… Наполеона! Приглашенных было полторы сотни человек, и серебряной посуды — тарелок, супниц, блюд и приборов самой тонкой работы — хватило на всех. Как выяснилось, это был императорский сервиз — подарок французского императора тестю, принесшему в жертву «новую Ифигению», свою дочь Марию-Луизу. Князь де Линь, не удержавшись, шепнул тогда Меттерниху:
— Услуга за услугу!
Если вспомнить, что при австрийском дворе говорили по-французски, а французское слово
Впрочем, вторая супруга Наполеона теперь находилась поблизости, в Шёнбрунне, под присмотром, чтобы не сказать надзором, своего отца. Вместе с ней был ее сын, король Рима, прелестный синеглазый мальчик, которого гувернантки учили, когда к нему обращаются, приподнимать шляпу. Мария-Луиза продолжала хранить верность мужу, хотя ей было запрещено с ним видеться. В это же время в Вене находился и принц Евгений Богарне, сын Жозефины от первого брака и пасынок Наполеона. Его не приглашали ни в один дом. Император Франц откровенно его третировал. Король Баварии, русский царь и Меттерних попытались повлиять на Франца и немного смягчить его сердце, после чего принцу были оказаны некоторые почести, но почетного караула перед дверями его апартаментов так и не поставили, что было явным оскорблением. Евгения часто видели прогуливающимся с Александром I. Оба были в гражданском платье — царь потому, что ему казалось, что в таком виде удобнее обольщать дам, Евгений — потому, что понятия не имел, какую военную форму может носить. За Евгением по пятам ходила австрийская полиция; его подозревали в сговоре с Марией-Луизой и подготовке похищения Орленка — таким прозвищем наградили малолетнего сына Наполеона. Несчастного Евгения считали бонапартистским шпионом и коварным обманщиком. Все эти обвинения были абсолютно беспочвенными — он просто горевал по своему приемному отцу. Тем не менее в высшем обществе его избегали, и его фигура никогда не мелькала в нарядной многолюдной толпе господ в черных или синих фраках и дам в белых, бледно-голубых или розовых платьях. В шляпной лавке на площади Святого Михаила не осталось ни одной шляпы — раскупили все, включая самые дорогие. Между тем споры дипломатов продолжались. Судьба Польши уже решена, и теперь на повестке дня — Саксония. Ее правитель потерял часть территории, но Талейран радуется, что удалось спасти Дрезден и Лейпциг. Людовик XVIII пишет своему эмиссару: «С огромным удовольствием выражаю вам свое удовлетворение». Королю явно не нравился произвол, с каким на карту наносились новые границы, а Пруссия все ближе придвигалась к Майнцу. «Подобное соседство повредило бы будущему спокойствию Франции».
О том, что будет с Францией, на Конгрессе почти не говорят. В письме герцогине Курляндской, матери Доротеи, Талейран признается: «С балами все обстоит прекрасно, а вот дела, дорогой друг, идут плохо… Меттерних не может ни на что решиться и только виляет. Доротея чувствует себя хорошо; ей нравится в Вене».
