Зато посольские слуги, которым успела наскучить однообразная жизнь в Вене, не скрывают своей радости. Поляки, живущие в Вене, откровенно ликуют. А вот король Баварии, признательный Наполеону за то, что тот превратил его герцогство в королевство, но впоследствии присоединившийся к коалиции, сам не свой от страха: он «мается животом, и вряд ли ему удастся долго скрывать шумные последствия своего недомогания». Царь только посмеивается. Да уж, Сто дней станут тяжким испытанием для многих, заставляя мучиться не только желудком, но и угрызениями совести. Что делать в этой ситуации? Поменьше болтать, а главное — заткнуть рот газетам. Все французские газеты перехватываются властями; венская пресса молчит как рыба. Единственным источником информации для жителей города становится персонал посольств: у слуг выпытывают, какие и от кого получены депеши и что в них пишут. Меттерних начал разрабатывать целую систему полицейской слежки и постепенно вошел во вкус: его агенты проникли во все дворцы и особняки и подробно расспрашивали все тех же слуг, которые на сей раз, увы, знали еще меньше, чем их хозяева. Чего опасаются венцы? В основном двух вещей. Во-первых, того, что Наполеон снова обольстит французов и тогда исчезнет всякая надежда на мир и придется снова воевать. Во-вторых, того, что мучительно трудные переговоры, продолжавшиеся несколько месяцев, окончатся пшиком. Всё, чего удалось добиться путем взаимных уступок и взвешенного давления — усиление влияния России в Польше, существенного расширения территории Прусского королевства, доминирование Австрии в Северной Италии и объединение Бельгии вопреки воле Голландии, — будет сведено к нулю. Хрупкое здание нового европейского мира рассыплется как карточный домик. Это будет означать полный провал Венского конгресса. А ведь успех казался таким близким! В то же время в Вене устраивались балы, казалось бы, неуместные в той тревожной обстановке.
Сыну Наполеона исполнилось четыре года; «празднование» этой даты ознаменовалось удалением от него мадам де Монтескью; мальчика, опасаясь похищения, поместили под строгий надзор. Венцы наблюдают поразительные картины. На Пасхальной неделе в соборе Святого Стефана служат праздничные мессы; на одной из них австрийские монархи омывают ноги 24 старикам — двенадцати мужчинам и двенадцати женщинам. Принц Евгений появляется на публике в синем французском мундире; рядом с его каретой скачет на белом коне герцог Веллингтон… Всех тревожит одна и та же мысль: неужели в Европе снова разразится война? Посетители кафе вспоминают, что им пришлось пережить, и заключают пари — правда, без всякого азарта.
Поскольку Наполеон объявлен вне закона, продолжать работу Конгресса в прежнем формате представляется бессмысленным. Талейран пишет герцогине Курляндской письмо, в котором наконец выражает свою позицию: он не будет поддерживать Наполеона. Правда, посол выжидал целую неделю… «История не знает другого подобного примера, чтобы от человека отвернулись бы все до единого. Больше нельзя сказать, что тесть на его стороне. Его подпись под заявлением образумит и самых легковерных: Бонапарт больше нигде не найдет прибежища». 25 марта проходит подписание нового тайного договора о мобилизации армии численностью 600 тысяч человек. Французского посла на это мероприятие не приглашают. Лишь три дня спустя он присоединяется к остальным, выступая от имени «Его Величества Христианнейшего Людовика XVIII». Старые новые союзники, теперь уже включая и Францию, считают, что дерзкая авантюра Наполеона обречена на провал, во всяком случае, они горячо убеждают в этом друг друга. Военные совещания следуют одно за другим (на них наконец обсуждают судьбу Швейцарии), а с 16 апреля начинается четырехдневное моление. Тональность всей жизни вокруг Конгресса меняется с легкомысленно-приподнятой на торжественно-благочестивую. Перед собором Святого Стефана проходят шествием толпы народу: монахи, хоругвеносцы, студенты, простые горожане. Среди них явно усиливаются антифранцузские настроения. Наблюдать за этим тяжело не только сторонникам Наполеона, но и противникам войны. Вот что рассказывает очевидец тех событий о резком всплеске религиозных и патриотических чувств, перечеркнувшем надежды на решение проблемы дипломатическим путем: «Медленная и степенная поступь многих тысяч жен и матерей, сопровождаемая слаженным монотонным пением, воспринималась предвестием новых бедствий и слез; ни один человек, к какой бы нации он ни принадлежал, не мог смотреть на эти процессии без глубокого душевного волнения».
