Жан впервые высказал вслух некоторые из своих сомнений и раздумий, которые мучили его вот уже несколько недель с тех пор, как он увидел, как это великое дело, эта огромная мечта, которую он хранил в своем сердце, допустила так много необоснованных приговоров, так много порочных деяний и крови. Революция должна была стать освобождением. Но в действительности во рту появилась горечь, которую в тот момент не мог перебить даже аромат кофе. «Если бы кто-то из моих людей услышал меня…» – невольно подумал Жан. Но его люди спали внизу, и даже если бы кто-то из них проснулся, то не рискнул бы подняться сюда, в логово чудовища, в эту комнату-полумесяц, дверь которой упорно оставалась закрытой. И Жан продолжил, чем бы это ему ни грозило:
– Я не так представлял себе нашу Революцию. То есть я, конечно, понимал, что иностранные короли не отпустят нас без боя. Но то, что мы сами так рвем друг друга на французской земле… Этого, нет, я никогда не мог представить.
Он сжал пальцы на галете и разломил ее пополам, как если бы квадратик пшеничного теста не был таким твердым. Маркиз ответил более спокойным тоном, чем молодой офицер:
– Раньше, при Старом режиме, было много боли. Много страданий, произвола. И то, что вы пытаетесь сделать, никто никогда раньше не делал. Вы несовершенны. Это объясняет многие вещи.
Жан откинулся на спинку стула:
– Это не оправдывает всего.
Маркиз вздохнул и продолжил:
– Алгонкины говорят, что первые люди в самом начале мира были сотворены из камня. Но потом создатель обнаружил, что им не хватает чувств, потому превратил их в песок, а новых людей сделал из дерева… И порой… чем старше я становлюсь, тем больше у меня возникает ощущение, что мы по-прежнему остаемся каменными. Мы все из камня, который кровоточит.
Жан не знал, что ответить. Он попытался, как мог:
– Мне бы хотелось, чтобы наше правосудие хоть изредка было менее проворным.
Он жевал кусок галеты, пытаясь восстановить самообладание. Сухая пластинка по консистенции напоминала песок и имела привкус пыли и предательства. Жан пытался сосредоточиться на этой пище, но без особого успеха. Он слишком живо чувствовал на себе внимание старого маркиза, который, судя по его взгляду, не столько упрекал, сколько забавлялся с Жаном. Неужели Жюстиньен был твердо уверен, что кто-то до конца ночи вытащит его из этой башни, несмотря на океан и бурю? Или же обрел ту превозмогающую отчаяние отрешенность, которую можно наблюдать в застенках Тампля[29]?
– Правосудие… – вздохнул де Салер, рассматривая блики в джине, как будто искал в них ответы. – Когда-то давно, не буду вам врать, я убедил себя, что нахожусь на правильной стороне. Или, возможно, просто искренне поверил в это. Очертания наших мотиваций размыты, в том числе для нас самих. Особенно для нас самих. На периферии нашего сознания лежит туман, как на побережье Бретани, как на озерах Ньюфаундленда… Иногда, еще при нашей жизни, туман внезапно рассеивается, и нам приходится столкнуться лицом к лицу с тем, чем мы являемся на самом деле.
Жану было трудно продолжать говорить. Кончиками пальцев он смахивал крошки, которые попали на этот мех, на эти длинные, слишком мягкие волоски, привезенные маркизом из другого конца света, которые свидетельствовали и о дикости природы, и о жестокости людей… Ньюфаундленд вторгся в башню, в высокую комнату в форме полумесяца. Жан был уверен, что стоит ему поднять глаза, и он увидит, как засохший лишайник в рамке, бледный, похожий на ведьмины лохмотья, оживает и тянет свои лоскутки из-под стекла к темному потолку и кривому полу. Снаружи он слышал уже не бретонский шторм, а ливень в северном лесу. Его трясло даже под меховой шкурой. Обычно он не был таким впечатлительным. Возможно, этим вечером на него так влияли голод и усталость? Приближающаяся ночь и речь старика? Жан ощущал рядом с собой всех призраков прошлой экспедиции. Мари и ее изъеденное тенями лицо под треуголкой, хрупкую, босоногую Пенитанс с суровыми чертами лица и туманными глазами, ее отца, пастора Эфраима, с растертыми докрасна ладонями, Габриэля, погруженного в молчание, Венёра, чье длинное пальто с бахромой развевалось, как крылья баклана… И молодой Жюстиньен тоже был здесь и наблюдал из лакированной рамы картины. Молодого Жюстиньена с его гладким лицом и нетвердой моралью сегодня не существовало, как и всех тех, чьи трупы давно смешались с грязью Нового Света. Старый маркиз предупредил, что этой ночью они отправятся в страну мертвых. И теперь Жан был уверен, что к концу экспедиции в живых останется только один.
Почему же тогда, несмотря на это, Жан захотел продолжить путешествие? Услышать конец истории? Вопреки своей воле он произнес:
– Так что же произошло дальше?
– Пастор, – ответил маркиз. – Пастор умер следующим.
