Он мгновенно оказался во власти холода и шума потока, а горло и уши наполнились пеной. Жюстиньен беспорядочно бил руками и ногами, и ему удалось высунуть голову из воды, чтобы глотнуть воздуха. Но, несмотря на все усилия, течение уже готово было унести его, когда Мари схватила его за запястье и с неожиданной силой вытащила на поверхность. Жюстиньен широко открыл рот и вдохнул воздух, будто воскреснув из мертвых. Мари помогла ему подняться на камни, а затем повела его, едва стоящего на ногах, обратно к берегу, не упуская из виду и другой свой чудесный улов – розового лосося, который судорожно бился на конце ее гарпуна.
Пока Жюстиньен посиневшими пальцами избавлялся от промокшей одежды, Мари разожгла огонь. С каким наслаждением он завернулся в свой тулуп. К счастью, Берроу был выше и массивнее его, а потому одежда оказалась достаточно широкой, чтобы в ней можно было сидеть, подогнув под себя ноги.
Так он и устроился у костра. Мари отрезала кусок лосося и насадила его на острие гарпуна. Жюстиньен распутал пальцами свои влажные волосы. Теперь, когда он согрелся, ситуация показалась ему… почти приятной. Он уже целую вечность не был таким чистым. Бледное солнце продолжало светить, наполняя светом травы и мхи. В воздухе витал аромат весны и жирной жареной рыбы. У Жюстиньена текли слюнки. Мари оторвала для него с гарпуна кусочек розовой мякоти, и молодой человек тут же жадно проглотил его. Мари улыбнулась. Не церемонясь, он вытер тыльной стороной руки жир, стекающий по подбородку. На какое-то мгновение ему представилось, будто он на загородной прогулке. Он вытянул одну ногу из-под своего мехового кокона, позволил теплу пламени струиться по его слишком светлой коже. Мари поднесла к огню еще один кусок лосося. Жюстиньен повернулся к путешественнице, стремясь встретить ее взгляд из-под вновь опущенной треуголки.
– Почему ты спасла мне жизнь? – внезапно спросил он.
Мари улыбнулась еще более открыто.
– Интересный вопрос… Без сомнения, не мне суждено тебя убить. И потом, ты недавно встал на сторону Пенни. Ты не обязан был это делать. – Она перевернула рыбу и добавила: – Ты же ничего не видел, да?
– Я ничего не видел, – с готовностью признал молодой человек. – Но пастор… То, что он сказал своей дочери… – Он поудобнее прислонился к стволу дерева и медленно продолжил: – Мой отец… Для него моя мать была жеманницей и шлюхой. Не ведьмой, это было уже не модно. И он с радостью признал бы меня если не сыном дьявола, то хотя бы сыном духовника или мастера игры на клавесине. К сожалению для него, во мне слишком ярко проявились родовые черты Салеров и он не мог таким образом отречься от меня.
Жюстиньен запрокинул голову назад и закрыл веки, чтобы насладиться лучами солнца на своем лице.
– Моя мама любила математику, звезды, философию… И в моих воспоминаниях она всегда улыбается. Я тогда был ребенком и думал, что она счастлива…
Он откинул назад свои густые черные волосы, чтобы освободить шею. Почти по привычке подавил воспоминания. Больше не думать о Бретани. Он сосредоточился на настоящем: на тепле солнца, насекомых, жужжащих в кустах, и аромате жареного лосося. Он расслабился. Почувствовал себя хорошо и снова стал казаться себе привлекательным, впервые с тех пор… даже задолго до того, как покинул Порт-Ройал. Тулуп соскользнул с плеча, но Жюстиньен не стал его поправлять. Ему показалось, будто Мари остановила взгляд на его обнаженной коже. Или же он просто принял желаемое за действительное? В любом случае, ему хотелось оставаться при своих иллюзиях. Жюстиньен вздохнул и, осмелев духом, представил руки путешественницы на своей шее, шершавую ороговевшую кожу ее пальцев, тупую силу ее хватки, как тогда, когда она вытащила его из воды. Он почувствовал озноб под тулупом, длинные шелковистые волоски, вставшие дыбом на покрытой мурашками коже. Вслух он заметил:
– Он боится тебя. Эфраим, наш пастор.
– Не меня ему следует бояться, – произнесла Мари в ответ.
– Кого же?
– Собственных угрызений совести. Своего прошлого… Того, что преследует его, что бы это ни было…
– Он сходит с ума, – продолжал Жюстиньен доверительным тоном. – Он уверен, что мы находимся… в чем-то вроде лимба, преддверия ада. Что мы все уже мертвы.
– Он тебе в этом признался, зачем? – спросила Мари.
– Возможно, у меня такое лицо, которое внушает доверие? – предположил Жюстиньен.
Он открыл глаза и одарил путешественницу совершенным выражением невинности. Она удивленно подняла бровь.
– Ему нужно было поговорить, – заключил Жюстиньен, – а я один не спал.
– Плохие сны?
– Не те, что мне нравятся, – поморщился он.
Мари сняла рыбу с огня и разделила ее между собой и молодым дворянином.
– Люди моей матери считают, что умершие возвращаются во сне. Но это не обязательно угроза.
Жюстиньен проглотил кусок.
– Люди твоей матери? Гуроны?
– Гуроны между собой называют себя вендатами, – поправила путешественница. – Моя мать была алгонкинкой.
– Отсюда палица у тебя на поясе?
