– Остальные говорят, что ничего не видят, что у меня ничего нет. Они играют со мной. Они пытаются меня оскорбить. Но ты… Возможно, у тебя еще хватит совести быть искренним. Посмотри… Взгляни на мое наказание…
Он протянул молодому дворянину руки с раскрытыми ладонями. Они покраснели от трения, но не более того.
– Ты же тоже это видишь, правда?
Увидев умоляющее выражение лица Эфраима, Жюстиньен ответил:
– Я вижу это, преподобный. Я вижу это.
Жан Вердье уже привык к буре снаружи и к глубоким теням, которые поглощали края комнаты, стирали ее контуры и, казалось, парадоксальным образом раскрывались в бесконечность. Он едва вздрогнул, когда хозяин встал, оперся на трость, чтобы пойти и поменять полностью сгоревшие свечи. Хотя большинство из них превратилось в почерневшие космы, в луже расплавленного воска иногда мерцал слабый свет.
– Я могу вам помочь? – запоздало спросил молодой лейтенант «синих», все еще наполовину погруженный в транс.
– Нет, всё в порядке. И, к тому же, я более привычен к холоду, чем вы.
На мгновение в уголках изуродованных губ старого маркиза появилась едва заметная ухмылка, которая уже больше походила на улыбку. Маркиз потушил старые свечи и зажег новые. В их более ярком свете Жан обратил внимание на детали, которые не заметил раньше, когда вошел в комнату: стеклянную раму с зажатым в ней бледно-зеленым лишайником, растение из Ньюфаундленда и, конечно же, карту неба, полную звезд…
Старый маркиз, заметив его взгляд, сказал:
– Это Млечный Путь. Он присутствует на всех небесах земного шара, даже на тех южных, где созвездия отличаются от наших. Немецкий философ, к сожалению не помню его имени, назвал его островом-вселенной. И, несомненно, за пределами наших звезд существуют и другие, еще неизведанные острова-вселенные… – Помассировав колено, он добавил: – Для многих народов Нового Света это также дорога, по которой уходят умершие после земной жизни.
– Это Мари научила вас этому, – заметил молодой лейтенант.
Это был не вопрос, нет. Старый маркиз поморщился, вероятно, из-за травмы колена, а также из-за боли, которая снова вернулась, как призрак, как утопленник, выброшенный на берег после шторма.
Он зажег все канделябры, кроме того, что стоял возле его портрета – изображения его юности, когда лицо де Салера еще не было изуродовано. Затем вернулся к своему столу и наполнил стакан. Когда он снова начал пить джин вместо кофе? Он залпом опустошил бокал и протянул гостю еще одну морскую галету.
– Держите. Вам нужно поесть.
– А вы? – спросил Жан.
Старый маркиз отмахнулся от вопроса тыльной стороной руки:
– Ох, я…
Он медленно сел, положил трость на подлокотник и снова наполнил свой стакан. На мгновение повертел его между длинными тонкими пальцами, его взгляд терялся в мерцающих отблесках алкоголя.
– Вы скучаете по ней, не так ли? – догадался Жан. – По Мари, я имею в виду…
Старому аристократу потребовалось время, чтобы ответить. Когда он наконец это сделал, в его голосе прозвучала горько-сладкая ностальгия:
– Мари… Я знал ее так недолго, так и не выяснил, настоящее ли это имя или то, которое она себе дала, как надевают доспехи. Но она… она вернула меня к жизни и, прежде всего, позволила осознать целое измерение мира, нашей вселенной, о котором я до нее не подозревал. Она показала мне, что мир состоит не только из материи, но и из историй. Истории переплетаются с тем, кто мы есть, с этой Землей, по которой мы ходим, с океанами, через которые прокладываем свои пути. Истории связывают нас с теми, кто был до нас на протяжении веков. С теми, кто жил задолго до нашей эры, а также с теми, кого мы встречали, кого любили или ненавидели, и теми, кто ушел до нас.
Он поставил стакан, так и не выпив его. Глубокий вздох качнул его тело, прежде чем он вновь поднял голову.
– В общем, я предлагаю вам этим вечером, этой ночью отправиться со мной в мир мертвых, как в той легенде с равнин, которую я узнал от Мари. Истории уводят нас туда, и не важно, каким образом мы их рассказываем: с помощью слов, музыки или живописи…
Жан сжимал в руках морскую галету, которую не решался откусить. Когда старый маркиз упомянул о живописи, он посмотрел на большую картину на стене, изображавшую молодого Жюстиньена с еще не изуродованной внешностью. Теперь это, конечно, был всего лишь внешний облик. Полумрак и отстраненность от мира, которую создавала история старого аристократа, побудили Жана задать этот вопрос:
– Вы были виновны? Пастор сказал, что вы все виновны. Было ли это верно в отношении вас?
Старый маркиз поднял бровь:
– Вам предстоит ответить на этот вопрос, разве не так? В конце концов, это вы пришли меня арестовать.
Жан почувствовал неловкость.
– Это суду решать, – ответил он, но тут же упрекнул себя за уход от вопроса и потому добавил: – Я не уверен, что вы виновны. Во всяком случае, не перед Революцией.
