Резиденция, старая и респектабельная, хоть и не в идеальном состоянии, располагалась на тихой окраине, в конце тенистого внутреннего двора на малолюдной улице. Жюстиньену нравилось ее ветхое очарование, и он никогда не обращал внимания на грязь, которая проникала под позолоту. В те известные майские дни здание напоминало корабль-призрак, и его спокойствие лишь слегка нарушалось присутствием слишком худой молодой горничной и престарелого разнорабочего. Мыши бегали по заброшенным кухням средь бела дня. Жюстиньен перестал одеваться и проводил дни в ночной рубашке и засаленном османском халате, сползавшем с плеч. Город погрузился в хаос, но во внутреннем дворе можно было услышать разве что несколько разрозненных криков из толпы, которая изредка, где-то в стороне, проходила мимо. Время тянулось в странной неторопливости, и она могла бы казаться приятной, если бы не то глухое напряжение, с которым, вопреки всему, общался с ними окружающий город, явно каким-то неведомым алхимическим способом. Жюстиньен питался забытыми и засохшими пирожными-макаронами, хрустящим, крошащимся печеньем и измельченными фруктами. Его покровитель пил больше, чем ел, и раскладывал пасьянсы. Де Салер читал трактаты о далеких землях за океаном, о диких просторах, которые в те времена казались ему немногим более реальными, нежели страна лотофагов или Атлантида. Расслабляясь на диване, набивка которого местами выглядывала из-под бархата, с кубком бордо в руке, он мысленно странствовал по неизведанным и прекрасным землям. Новости доходили до них лишь в виде слухов, которые слуги передавали между домами. В воскресенье, 24-го числа, беспорядки вышли за пределы Парижа в Венсен, затем в Сен-Клу, где люди забили в набат. В самом городе, на улице Бу-дю-Монд, восставшие сожгли на символическом костре останки кошки, окропленные речной водой, в некоей варварской церемонии, которая продолжалась до поздней ночи. На следующий день, в понедельник, разнорабочий не пришел. Горничная ночью напилась и спала крепким сном. Жюстиньену, несмотря на все усилия, так и не удалось снова поставить ее на ноги. У старого прожигателя жизни ночью случился понос, и столкнувшемуся с вонью молодому дворянину ничего не оставалось, как смириться и идти самому опорожнять ночные горшки. Он тоже был не очень свеж. В то время уже много пил. Пожалуй, слишком много. И именно поэтому не сразу обратил внимание на нарастающий шум. Он не сразу понял, что в Париж входит армия.
Вдалеке появился дым. В воздухе чувствовался запах пороха. Жюстиньен приоткрыл дверь во двор, чтобы вылить ведро с экскрементами в сточную канаву. В этот момент с соседней улицы, откуда доносился шум, прибежал мужчина. Из глубокого пореза на лбу сочилась кровь, на щеке – багровый отек. Выглядел он смертельно испуганным.
– Впустите меня, – попросил он.
Жюстиньен захлопнул дверь прежде, чем раненый успел до нее добраться, и упал, прижавшись спиной к створке. Он уронил пустое ведро, и оно покатилось по мостовой внутреннего двора, размазывая дерьмо по доскам. Он услышал вдали кавалькаду. Крики. Выстрелы.
Это был конец восстания. Власть подавила народ. Вскоре последовали неизбирательные казни. Человек, которому Жюстиньен не открыл дверь, возможно, окажется в числе приговоренных. Молодого дворянина уже не будет там, чтобы это проверять. По приказу отца его уже посадят на корабль, отправляющийся в Новую Францию. Там, занятый в первую очередь выживанием, он больше не будет думать об этих майских мгновениях.
Теперь, спустя годы, всё это вернулось к нему. Будто эти воспоминания и эмоции вынесло вместе с ним на берег. Пастор сказал, что это не было совпадением. У всех них оказалась веская причина быть здесь, на этом острове. Жюстиньен наконец начал понимать, что среди них были и осужденные, и палачи.
