Мари надвинула треуголку на лоб, и тень заслонила ее взгляд. Ни этот жест, ни сумерки не помешали Жюстиньену увидеть на ее лице искреннюю скорбь. Сожаление? Путешественница до конца пыталась спасти Пенитанс. Молодой дворянин не знал, как это случилось, но обе женщины с момента кораблекрушения, вероятно, стали ближе, чем он думал.
Не поэтому ли Мари покрывала Пенитанс? Из дружбы, из верности? Или, возможно, из сострадания? В любом случае теперь казалось очевидным, что Пенни убила «красного мундира». С помощью путешественницы? Это могло бы объяснить идеальный выстрел, который оборвал жизнь Берроу. Хотя… Только что на болоте… Венёр таким же выстрелом убил двух волков. Венёр, который до этого утверждал, что не умеет стрелять…
Они остались вчетвером. Той самой четверкой, которую собрал Жандрон в Порт-Ройале, в другом мире, почти в другой жизни. Тогда Габриэль был чуть менее истощен. Жюстиньен еще носил целую одежду, теперь же его кожа огрубела, покрылась трещинами и укусами насекомых. У Венёра не было бороды, но присутствовала мнимая непринужденность, которую он сбросил, словно старую кожу. Да, и его длинное пальто с бахромой тогда выглядело почти чистым по сравнению с нынешним состоянием. Только Мари осталась неизменной, нерушимой, как будто не позволяла испытаниям наложить на нее свой отпечаток; тело и внешний облик были послушны ее воле.
Казалось, лес никогда не закончится. Но имело ли это значение? Несмотря на усталость, дворянина охватило парадоксальное чувство завершенности. Теперь он понимал, что в глубине души всегда знал: так все и закончится. С того момента, как пришел в сознание на следующий день после кораблекрушения, он знал: они останутся вчетвером, одни. Как будто все страдания и смерти, которыми был отмечен их путь, в действительности служили только этой цели.
Воспоминания возвращались к нему непрерывными волнами, будто он обрушил дамбу. Вот ему семнадцать, а вот ему снова шестнадцать. Он возглавлял банду, которая занималась нелегальной добычей соли в Бретани. Они проходили лесными тропами в обход таможенных постов, проскальзывали мимо ночных ферм… Это была жизнь, полная приключений. Во всяком случае, будучи подростком, он и не воспринимал это иначе. И он, сын маркиза, сбежал из замка, от наставлений строгого отца, чтобы бросить вызов соляному налогу вместе с горсткой нищих и пить с ними в портовых тавернах. Крестьяне, которым приходилось платить постоянно растущие подати, приветствовали их как героев, а иногда и как спасителей. Среди них был старый Риог, сухой и нескладный, и его внук Салон, почти ровесник Жюстиньена.
Салон, носивший на шее образок святого Ива. По болотам и лесам, по соляным лугам и по побережью ходили слухи, что Салон был бастардом маркиза, сводным братом Жюстиньена. Одним из его многочисленных сводных братьев и сестер, ведь стремление маркиза сеять внебрачных детей не уступало его преданности Церкви. Эта ситуация не особенно беспокоила Жюстиньена. Даже наоборот. Он, молодой и полный жизни, не мог согласиться на изоляцию в замке в обществе стариков и потому приветствовал эту квазисемью со всей теплотой в сердце как подарок Провидения. Риог стал его названым отцом. Старик знал местность лучше, чем кто-либо. Он не скупился на истории, советы и легенды. Он населял каждый перекресток, каждую рощу, каждую бухту персонажами из прошлых времен и героями сказок. К тому же умел читать. В своей сумке он носил памфлеты и брошюры, купленные у проходящих разносчиков, иногда альманахи, привезенные из Парижа. На страницах была соль и новые идеи, открывавшие перспективы, о которых Жюстиньен никогда не слышал в замке.
Де Салеру в те времена нравилась дикая природа, а ночи он проводил, играя в кошки-мышки с солдатами короля или обсуждая справедливость и закон. Ведь Риог стал лжесолеваром не только ради того, чтобы обеспечить себя пропитанием. Он размышлял о состоянии третьего сословия, о том, на чем основаны общество и право, о морали и устройстве мира… Жюстиньен, если честно, любил обсуждать с ним эти темы, видя в этом интеллектуальную игру, но важнее было то, что таким образом он, как ему казалось, без особого труда бросал вызов своему первому отцу. Жюстиньен днем засыпал за своей партой, сонно покачивал головой во время занятий фехтованием. Старый маркиз подозревал его в тайных побегах из поместья ради свиданий с девушками. Отец часто говорил о женитьбе, но требования к будущей невестке были столь велики, что найти столь редкую жемчужину оказалось затруднительно. Жюстиньен начал приобретать отвратительную репутацию, которая в конечном итоге отпугивала поклонниц. Поначалу он ничего не делал, чтобы заслужить себе такую славу, но вскоре сам стал поддерживать ее изо всех сил. У него не было желания жениться на ком-либо, а тем более думать о будущем. Он чувствовал себя неуязвимым, молодым, а значит вечным.
