Паоло слушал и молчал. Он вообще мало говорил. Ему хотелось как можно больше впустить в себя нового мира, его звуков, картин и запахов, новый мир должен быть настолько плотным, чтоб вытеснить старый, подземный, удушливый, полный неясных теней и страха. Он гнал от себя все воспоминания, словно не жил он никогда в солнечной Флоренции, не служил в московских теремах царице Софье Палеолог. Новая жизнь началась с дороги. Вначале он шел с волхвами под пальмами, потом пальмы плавно сменились еловыми лесами и неоглядным зимнем полем. Всё!
Предыдущая жизнь кончилась могилой. Да, да, он был похоронен заживо, и если вдруг он опять видел сон – огромный гроб, по которому можно ходить, он начинал кашлять, задыхаться, и Игнатий приводил лекаря-немца. Лекарь заставлял его плевать в медный таз, с отвратительным вниманием рассматривал мокроту, потом клал на впалую грудь юноши – ребра, как на распятии – теплую пухлую руку, колотил по ней пальцами другой руки и дотошно, внимательно вслушивался в дыхание больного. Дальнейшие распоряжения лекарь давал шепотом, Игнатий при этом был необычайно сосредоточен и торжественен. Оба явно боялись за жизнь больного.
Но Паоло знал, что не помрет. Прошло еще время, неделя, а может, месяц – кто считал эти секунды, – и ему разрешили выйти на воздух. Вначале он мерил шагами гульбище, потом протаптывал тропинки в саду и, наконец, юноше разрешено было самому гулять по городу.
Новгород привел Паоло в изумление. Он был гораздо богаче и нарядней Москвы. Поражало обилие каменных церквей и монастырских стен, блестели купола золотые, изумрудные – из обливной керамики, крытые деревянным, отливавшим шелком лемехом. Сами храмы тоже были ни с чем не сравнимы, они ладно вписывались в пейзаж. Шершавые их стены, сложенные из белого известняка или обожженного кирпича, словно не имели четких очертаний, и все время меняли форму – от солнечных бликов, ветра и шевелящихся теней веток. Он ощущал город родным. Какие-то токи начинали бродить по телу, спине становилось жарко, губы морщились улыбкой. Однако вид домов не всегда радовал. Много было заколоченных окон, пустых подворий, одичавших брехливых псов. За каким забором стоит тот дом, где в большой горнице сияет позолотой божница, а под лампадой словно в яслях Христовых покоится драгоценное яйцо с зеленым листком?
Настал день, когда Паоло разрешили пойти на Софийскую сторону посмотреть Детинец и храм Софии Святой Премудрости Божьей.
– Через Волхов иди по Большому мосту, – напутствовал Игнатий. – И не вздумай по льду идти. Мартовский лед ненадежен. Угодишь в полынью, все наше лечение насмарку.
Паоло дошел до Кремля без помех, через Спасскую башню попал на улицу со странным названием Пискупля, но в Софийский храм заходить не стал. Где-то здесь, в Людином конце, находилась церковь Святого Власия – объект его мечтаний. Спроси он у любого похожего, тот сразу указал бы правильный путь. Но Паоло медлил разыскивать родственников, пугался предстоящей встречи, он явно мышковал с главной своей идеей. И сейчас он решил приглядеться, пусть ноги сами понесут. В душе его тлела слабая надежда, что наследственная память сама укажет ему правильный путь.
Не указала. Вместо того чтобы повернуть налево, он пошел направо, протопал весь Загородский конец и попал в Неревский. За земляным валом, обогнув пожарище – богатый когда-то был двор – он попал в ремесленную слободу, раскинувшуюся на высоком берегу Волхова. Здесь как на ладони была видна вся торговая сторона. Красиво, только дух тяжелый. За слободой, высвободив площадку у могучего соснового леса, стоял монастырь. У проходящего чернеца Паоло спросил его названии. Свято Духов – вот как он назывался. Какое странное противоречие. Потом сообразил и рассмеялся. Слобода принадлежала кожевникам, отсюда и смрадный запах. Здесь днем и ночью дымят трубы в мастерских, ремесленники дубят шкуры, вот и распускают вонь по всей округе.
Домой он вернулся только к вечеру. Из дальней прогулки он принес новые непонятные слова и кучу вопросов. Игнатий радовался, что отрок начал проявлять любопытство к жизни и с удовольствием рассказывал.
– Обыденная церковь, говоришь? Это такая церковь, которую за один день возводят, прося защиты от Господа от какой-либо напасти.
– Как же за один день можно построить церковь?
– Деревянную-то? Трудно, конечно, но когда всем миром… Управляемся, словом.
– Храм Симеона Богоприимца каменный.
– Так вы и там побывали? Далече вас занесло. Обыденная церковь только первый год деревянной стоит, а потом на этом же месте возводят каменную. А Симеона воздвигли в честь избавления от мора.
Про пожарище у земляного вала Паоло не спросил, в городе много было черных дыр обугленных дворов, но Игнатий сам взялся рассказывать.
– То пожарище стороной обходят, потому что двор сей принадлежал Марфе-посаднице. Неукротимая была женщина. По богатству она была третьей у нас – после владыки и монастырей. Но все отнял Господь. И саму казнили, и сыновей – все прахом.
– Не Господь ее жизнь отнял, а царь Иван, – сказал Паоло заносчиво.
Игнатий пришел в ужас.
