– Никогда не говори этого вслух. Тьфу-тьфу…
– У нас во Флоренции, – насупился Паоло, – принято говорить вслух о несправедливом притеснении.
– А мы, юноша, свое уже отговорили. Вечевой колокол наш в Москве, а потому в Новгороде сейчас принято молчать и терпеть.
– Как все было, расскажи…
– Откуда начинать?
– Я знаю, что была Шелонская битва, что Новгород ее проиграл…
– Тогда город дорого заплатил Москве. Но мы потеряли только деньги, но не волю. А десять лет назад, нет, двадцать лет назад, я уж заговариваться стал, в семьдесят восьмом году пришел государь с большим войском, осадил Новгород и учинил в городе страшный голод. Новгородцы сдались, открыли ворота и согласились на все условия. Потом приехал князь Иван Юрьевич Патрикеев и на Владычном дворе говорил народу, что государь Иван снял с Новгорода нелюбовь. Потом и грамоты подписали, что берет царь Новгород в свою долю, и скрепили ту грамоту пятидесятью восемью печатями.
Утишился Новгород, но в Москве считали, что он все еще бунтуется. В 87 году началось великое переселение лучших семей купеческих. Казнили тогда многих, ах, многих. Говорили, что они воры, хотели убить наместника государева Якова Захаровича. Но ведь не убили! Может, того убийства в Новгороде и не мыслил никто, и только Москва постановила в своих видах, что мыслили. Я тебе все это рассказываю, потому что ты Федора Васильевича друг, а то бы уста не разомкнул. Когда по городу ходишь, вопросов лишних не задавай. Глаза есть – смотри, а на уста – печать. Понял?
Как не понять. Курицын, рассказывая про Новгород, говорил, что все деяния царя правые. В Москве с этим легко согласиться, а здесь, на месте, все оборачивается злодейством.
– Пятьдесят знатных новгородцев были тогда схвачены и пытаны, – продолжал шептать Игнатий. – Спрашивали у них, а не общались ли они с Казимиром Литовским? На войну с Русью, мол, папа римский деньги давал. А царь Иван очень серчает, когда православных насильно в латинство хотят обратить. Сто человек казнили, кровь бежала, как ручей в половодье. Тогда владыку Феофила взяли под арест и отправили в Москву в Чудов монастырь. По жребию выбрали нового владыку – Сергия, бывшего протопопа Троицкого монастыря. Но он не был угоден Богу. С ума сошел Сергей. Тогда-то царь и митрополит, уже без всякого жребия, а своей властью, прислали к нам Геннадия.
– А почему ты расстрига, Игнатий?
– Спор был церковный. И до Геннадия спорили, и при нем продолжали спорить об аллилуйе: сколько раз на всенощной петь перед «слава тебе, Боже» аллилуйя – три раза или два.
– А в чем здесь смысл? – не понял Паоло.
– Те, которые сугубили аллилуйю, то есть пели ее два раза: «аллилуйя, аллилуйя, слава тебе Боже», укоряли трегубивших в ереси, понеже аллилуйя в переводе и есть «слава тебе, Боже». А это значит, что они четверят Троицу.
– А ты за кого был?
– Я не книжник, я был простой поп, но знаю точный перевод аллилуйя, что значит «хвалите Господа». И стало быть, троегубление не есть грех. А сугубившие продолжали кричать, что это латинство и чистая ересь.
– Католики так подробно не живут. Они считают, что можно петь и два раза и три. Как хочешь.
– А Геннадий усомнился. Послал служку своего – переводчика Дмитрия Герасимова в Европу, чтобы он выведал – как там в латинстве? Герасимов вернулся и сказал, как ты говоришь – можно и так и эдак. Тогда сугубившие обвинили трегубивших в жидовстве.
– Не понимаю!
– А что тут понимать? Форму и обряд надо творить точно, как Господь нам завещал. Форма есть пропускная грамота в рай. Отсюда и споры философов. Все дьявола боятся, а он многолик.
– А дальше с тобой, что было?
– Впал в немилость. Почерпнул нелюбовь полной чашей. Что об этом говорить? Я и сейчас считаю, что мало форму блюсти да пост соблюдать. Богу еще угодны наши добрые дела. И святость не в том, чтоб плоть изнурять, а в том, что вдовице казненного не дать с детьми пойти по миру. И не в монастырь надо богатство свое нести, а помогать немощным. Помнить надо, что за утеснение убогих уготовлен нам адов огонь.
– Насколько я понимаю, слова твои – чистое еретичество.
– Насколько я уразумею – так оно и есть.
Храм Святого Власия стоял на небольшой площади, плотно окруженной домами и заборами. Вокруг было безлюдно и тихо, даже собаки не лаяли. Храм был похож на полновесную каплю, вот-вот полетит, чтоб никогда не упасть. В плавных закомарах, каменных бровках над продолговатыми окошками угадывалась тихая и нежная мелодия, украшавшие стены храма кресты разной формы и размера, киотцы, круги были похожи на письмена забытых народов.
Для начала Паоло решил порасспрашивать священника, в самом деле – не ходить же по всем домам. Дорожка к храму была расчищена, на белых от инея дубах сидели круглогрудые снегири.
Священник оказался человеком средних лет, тихий, внимательный. Правое веко его украшал похожий на бородавку красноватый нарост, который очень отвлекал Паоло, и он все время путался, перечисляя фамилии – Сверчковы, Сидоровы…
– Может, я и не так произношу, не в фамилиях дело. Здесь когда-то давно, без малого пятьдесят лет назад, родилась моя мать.
