Ты говорит, Нюся – он меня почему-то Нюсей звал – ты не ищи меня. Я у друга живу и к тебе не вернусь, потому мы с тобой все уже изжили, и я ничего не хочу, кроме свободы. И как это понять? Вполне допускаю, что я его несытно кормила, рубашки плохо гладила, но уж свободы у него было вдосталь. А это значит, что само мое присутствие рядом, даже дыхание мое было ему в тягость. Можно, конечно, сказать, что он мою жизнь сгубил. Не будь его рядом, я бы кого-нибудь другого в мужья взяла – непьющего. Но ведь это неправда. Вернее сказать – не вся правда. Скучно ему было со мной, вот что.
– И вы его не искали?
– Нет. А зачем? Мы уже друг друга не поддерживали. Мы только бранились. Это ведь тяжелый крест – с пьяницей жить. Тем более – с потаенным. Для всех вокруг – он душа компании, а для близких – мучитель.
– Расскажите еще.
– А что о нем рассказывать. Больше, чем ваша мама, я вам не сообщу. Он когда ко мне пришел, то очень несчастный был. На работе всегда веселый, деловой, а здесь, одно слово – приполз. Мы с ним тогда вместе на картине работали. Снимали фильм «Свидание в Петербурге». Не видели? Костюмный, из жизни восемнадцатого века. «Свидание» это как-то незаметно прошло, а работы на нем было очень много. Он режиссер, я – костюмерша. Массовки огромные, всех одень, проверь, чтоб монашенки с маникюром в кадр не лезли, чтоб парики впору, иные костюмы прямо на людях приходилось подгонять. Вся жизнь – в работе. Я ведь одинокая была. Мужа похоронила, детей нет. А что он женатый, то уж позднее узнала. Да хоть бы и не узнала. Когда в экспедицию ездили, то у всех, почитай, романы были. Вот тогда-то мы с ним и сошлись. А в дом ко мне он пришел, когда съемки уже кончились. Да, да, точно, тогда шел монтажный период. Пришел на неделю, а остался на годы. Он говорил: «Я там в тягость, а здесь не в тягость». А я говорю: «Ну и давай будем жить, как люди».
– Отец обо мне когда-нибудь вспоминал?
– Он любил вас очень. Но считал, что пока вы были ребенком, отношения ваши с ним были бы только во вред. И все приговаривал… вот уже вырастет мой мальчик…
– Я уже вырос.
– Ничем не могу помочь. Мы не виноваты – ни я, ни вы. Пьянство его сгубило. Я вам позвонить хотела, да как-то не собралась. Да и матушки вашей побаивалась. Воинственная женщина! Она ведь была здесь. Такую сцену закатила! А в чем я виновата? Павел на коленях перед ней стоял и говорил: отпусти! А она ему: «Что ты спектакль устраиваешь? Куда – отпусти? Катись на все четыре стороны, но хоть объясни!»
Когда кино рухнуло, я имею в виду всю киноиндустрию, он уволился. Вернее, его уволили. Правда, звали потом на мелкие частные картины. Ну те, что на помойке снимали. Тогда много чернухи делали. Спонсерам надо было деньги отмывать, и они с готовностью предоставляли средства. Давали на сотню, а в отчетах писали на миллион. Но Павел отказывался. Говорил, мол, гадость все это. Дома стал сидеть. Я же шила, нам хватало. А он все писал, все писал. В какие-то журналы статейки носил, платили копейки. Он и для кино писал. Только это никому не было нужно. А ему было как бы все равно. Очень много времени он проводил в библиотеках. Когда, конечно, в запое не был.
– Так отец и сценарии писал?
– Один сценарий пошел в производство. Ираклию, главному режиссеру, очень нравился материал. Там даже деньги на съемку были. Вернее сказать, с такими деньгами можно было начать делать кино, но не кончить. Фильм ведь очень дорогостоящий процесс, – добавила она важно.
– Вы хотите сказать, что фильм недосняли?
– Да они и трети не сделали. Ираклий очень неверный и тяжелый человек. Разругался со спонсором. А если честно, то и режиссер он никакой. Один гонор. Ираклий себе карьеру хотел сочинить, а мой-то ему в этом подпевал: «Россия обретает лицо. Нам нужен фильм о начале государственности. Мы мечтаем снять фильм о древней Москве!» Вот и остались одни мечты! На государственность денег надо миллионы в долларовом выражении, а у них всех средств – кот нарыдал. Смешно сказать, как эти съемки проходили. Павильонов, конечно, никаких, все в интерьере. Снимали в особняках, где еще остались стены в два метра толщиной и потолки сводчатые. А костюмы я им сама возила. Господи, можно сказать – воровала. Наработала связи на Мосфильме, вот мне их и выдавали под расписку. Разве это съемки? А потом все окончательно рухнуло.
– Сценарий этот был про Софью Палеолог?
– И Софья там была, и многие другие прочие. Кабы дали мне костюмы самой шить, уж я бы их одела. А так… курам на смех.
– А где отец сейчас? – через силу спросил Ким. – Он все еще живет у друга?
– Нет. От друга он тоже ушел. Это точно. А год назад мне позвонил некто, мужчина, и сказал, что Паша умер. Но я этому не верю, – голос Галины Ивановны звучал бесстрастно, даже, пожалуй, величественно. – Батюшка ваш как ветер, его нельзя поймать. Если он жив, сам позвонит, а пока мне остается одно – молиться.
– Расскажите поподробнее. Кто вам звонил?
