Тон послания был обиженный. Софья зримо видела писца, склоненного над бумагой, видела дочь, сидящую за столом, а может, в кресле, у окна, брови вытянулись ниткой, губы слегка пришлепывают, словно вылепляют очередное слово, а пальцы беспокойно теребят перстень на среднем пальце. И через фразу повторяет беспокойно: «Нет, это не так, это зачеркни, а это лучше вот так сказать. Когда перебеливать будешь, не забудь исполнить все в точности!» Не исключено, что сама дочь накарябала послание, в ином месте буквы пляшут, как скоморохи.
«Государь мой батюшка, о церкви я била челом великому князю, но он мне отвечает то же, что московским послам. Ты пеняешь мне, что поп Фома выслан в Москву, но поп Фома не по мне, а другой поп есть из Вильны очень хороший. А кого мне в попы звать? Сам знаешь, что в Москве я не видела никого».
Вон, оказывается, какие изменения случились, пока Софья сидела под стражей! Она помнила священника Фому, худенького, говорливого, обидчивого, но твердого в догматах православной веры. Чем же не угодил он дочери? А может, под чужую диктовку писалось это послание, а Оленушка только подпись начертала?
«А боярыню ко мне из Москвы прислать, как ее держать, как ей со здешними сидеть? Коли батюшка хотел, то сразу бы со мной старую боярыню прислал. В прислуге я ущерба ни в чем не имею и в церковь хожу греческую. А волостей новых мне муж не дает и не дарит, говоря, мол, тесть побрал у него много земель после мирного согласия».
– Ах, ты! – воскликнула Софья. – Смела стала Оленушка!
А дальше, как ни в чем не бывало, словно не наступила только что отцу на больную мозоль, дочь тем же простодушно-обиженным тоном сообщала, что шкурки горностаев, число пятьсот штук, да белок, числом полторы тысячи, она получила, о чем благодарствует, но с черными соболями, о которых раньше наказывала, вышел конфуз. «Я ждала соболя черного с ногами передними и задними и с когтями, а получила шкуры с ногами отрезанными».
Софья понимала, как разозлило и опечалило это послание Ивана, и если он нашел нужным показать его опальной жене, то, значит, прощает и доверяет ей. Царица призвала дворецкого и наказала передать государю, что благодарит его за прощение и нижайше просит о встрече. В этот же день был передан устный ответ Ивана: он звал жену вместе отужинать.
Ужин состоялся на женской половине. Царица расстаралась, чтобы трапеза была праздничной: чаши, кубки, тарели – все было золотым, уксусница и солонки из венецианского стекла, пили греческие вина. Встретились супруги спокойно, словно и не было тяжелой размолвки, лютых казней и угроз. Чарошница разлила мальвазию по кубкам, царица тут же отослала ее прочь – она сама будет ухаживать за государем.
Надо было начинать разговор.
– Не сердись на Оленушку за письмо, государь, – сказала Софья. – Это она по простоте своей.
– Знаю я, кто ее устами говорит, – раздраженно ответил царь. – Я думал, дочь мне помошницей в делах будет, но ошибся.
– Молода еще, неопытна. Ты пошлешь ей соболей с лапами?
– Не в соболях дело.
– Оленушка пишет, что священника Фому отослала от себя. Чем же он ей не угодил?
– Оленушке-то поп Фома гожь, зато Александру не потребен, поскольку вере истинной предан. Князь и крестовых дьяков моих, и поваров, что при дочери были, отослал из Литвы. И пишет с ухмылкой, де, если нам заблагорассудилось приставить к княгине Елене панов наших и служилых людей, то в этом ущемления греческой вере нет. Как же нет, если папа римский, а это доподлинно известно, велел всеми правдами и неправдами склонить Елену к латинской вере! Знаю также, что папа не позволяет Александру жить с иноверкой. Словно они и не венчаны!
– Александр промеж двух стульев сидит. Трудно ему, – примирительно сказала Софья.
Царь так и вскипел.
– А что трудно? У него выбор есть. Я не могу понять его слепое усердие в католической вере! Гедимин не был католиком, вся Русь под Литвой тоже православная. Он все делает мне в укор. Когда ехал турецкий посол в Москву, Александр не позволил ему ехать по Литве. И отговорка глупая, де, посол будет высматривать его государство. Раньше без всякой зацепки ходили послы туда-сюда, его и мои, и гости торговые ходили. Я думал, что мы с ним в любви живем и в мирном докончании, и в креслом целовании, а он ко мне послов не пропускает.
– А величает как? – тихо спросила Софья, понимая, что касается заповедной темы.
– Великим князем, – ответил Иван с издевкой, – не желает признавать меня государем всея Руси. Послы его нагло мне в глаза глядят: «Великий князь Литовский и Русский только тогда согласится признать тебя государем всея Руси, когда ты по договору закрепишь за Литвой Киев». Я про такую нелепицу и слышать не хочу!
– Ему это спускать нельзя, – быстро отозвалась Софья, она уже поняла главную тему разговора, – Бог помогает не ленивым, но деятельным, тем, кто любит правду и судит правильным путем. Окуньков в сметане попробуй, государь. Славные получились окуньки.
Помолчали. Софья покраснела вдруг, прижала руки к щекам и решилась.
