Вопрос о Любочке и Сашке был задан только на четвертый день. Это был и не вопрос даже, а приглашение пожаловаться.
– Сбежал из семьи? Почему? Мой Валерка, – имелся в виду сын, – тоже сбежал, но она у нас стерва, невестка-то моя. Сама гуляла, а Валерку выгнала, и теперь к сыну его подпускает только потому, что мы с Шуриком алименты в долларах платим. Я хочу Валерку в Москву перевести, в Черкассах и работы нет, но ведь тогда придется и стерву с собой брать. Куда Валерка поедет от сына. А ты говоришь…
– Я теть, Варь, ничего не говорю.
Киму не хотелось жаловаться. Он был рад приезду Варвары Игнатьевны хотя бы потому, что она на время отвлекла его от навязчивой идеи найти реальные, а не виртуальные следы Софьи Палеолог, но тратить освободившееся от призраков время на перемывание грязного белья – нет уж, увольте. Будем говорить о погоде, модах, демократии, королях и капусте. Меньше всего он сейчас хотел касаться сокровенного, но вопрос сам с языка слетел, как говорится, выпорхнул:
– Вы моего отца знали?
– Павла? Что это ты вдруг заинтересовался? Раньше в вашем доме на эту тему не говорили. Павла я мало знала, но ненавижу его, как их всех.
– Кого – всех?
– Алкоголиков. Считается, они больные. А я тебе так скажу. Больных среди них процентов десять, а все прочее – рабы бесхарактерности, распущенности и попустительства собственному «я». Как ты думаешь, что раньше: яйцо или курица. Характер негодный, потому что пьет, или пьет от того, что плохой характер. Здесь обе формулы подходят. Главная черта алкоголиков – они ответственности на себя не хотят брать. Не хотят отвечать ни за своих близких, ни за себя самого. А от такой жизни – пьяной и безответственной – у людей отрафируются совесть и стыд. Вы все очень любите цитировать этого вашего Достоевского, мол, мир спасет красота. Вранье все это. Я считаю, что мир может спасти только чувство стыда. Для нормального человека стыд вещь непереносимая, и он стремится себя исправить. Я бы и молитву такую придумала: «Господи, пошли мне стыд!»
– А страх? Страх может помочь себя пересилить?
Тетка посмотрела на него строго и внимательно.
– Очень даже может быть, особенно когда за свою шкуру трясешься. У нас на «Академике Курчатове» матрос был с каким-то хитрым кожным заболеванием, то ли экзема, то ли псориаз – не знаю. Во время путины на судах сухой закон. Он работает лучше всех, и кожа у него, как у младенца, ни пятнышка. Как на берег сойдет, весь в красный горох, как заварной чайник, а под мышками и в прочих потаенных местах и вовсе мокнущие раны. А был он холостой, а еще пьяница и бабник. Врач осмотрит его, репу почешет: «Аллергия на безделье». Потом сообразили. На берегу он пьет беспробудно, а печень все эту дрянь, все отходы алкогольного производства на кожу и выбрасывает.
– Он испугался и перестал пить?
– Этого я не знаю, но разумный человек, конечно, испугался бы.
– Вы про отца расскажите…
– А я уже все рассказала. Сколько он твоей матери нервов попортил! Юля бедная, всегда боялась, что его с работы выгонят. Работа, это последнее пристанище, это как бы якорь, который не дает выплыть в океан, который по колено. Вот Павел слиняет куда-нибудь дня на три, а то и на неделю, а с Мосфильма звонят: где такой-сякой-эдакий?… Потом явится домой, а Юлька его пытает: «Как же ты мог исчезнуть? Ты же людей подводишь?» А он ей: «Плевал я на всех. Я эту работу ненавижу и решил уволиться». Это он в пьяном угаре, только чтобы продлить отключение сознания, уже уговорил себя – все, увольняюсь. Потом протрезвеет, и словно другой человек. Даже не верит, что говорил такое. Будь моя воля, я бы алкоголиков кастрировала, как котов. Чтобы не воспроизводили себе подобных.
– Вымрем, теть Варь.
– А мы и так уже вымерли. Это раньше Россия была большая страна, а теперь она маленькая. Семью не по квадратным метрам считают, а по людям.
– Я вам тайну открою, теть Варь. Отец роман написал. Я сейчас его рукопись перепечатываю. Роман исторический. О том, как Иван III собирал Русь. Чтобы земли к Москве присоединить, и воевали, и дочерей замуж выдавали, о вообще что только не делали.
– А сейчас эта самая Русь по кускам разваливается. Попомни мне, будет Дальний Восток самостоятельным государством. А что ты хочешь? Ведь ничего никому не жалко!
Вот так нагонит тоску, а сама сядет перед зеркалом и спокойно, с улыбкой начнет мазаться кремом: отдельный тюбик для век, какая-то коробочка особая для щек и подбородка, потом также неторопливо и обстоятельно мажет ладони, потом руки с тыльной стороны.
– Завтра к Любочке пойдем. Вечером. Слышишь, Ким? Я уже договорилась. И подарки Саше давно заготовлены. Что молчишь? Я же слышу – не спишь!
– Теть Варь, – подал голос Ким, – ты штофы иностранные из дома унеси, а то на меня иногда накатывает.
– Да я их уже приятельнице подарила. Пусть ее мужик травится, а своих – побережем.
