– Государь, допусти до себя опального сына. Он не виноват в боярских распрях. Он во всех делах твоих будет верным помощником, – произнесла она быстрой скороговоркой и тут же умолкла.
Иван ничего не ответил. Софья опять стала говорить про Литву и зыбкий мир.
Согласившись на встречу с женой, Иван не собирался освещать в беседе тонкости сокровенного, а теперь вдруг обмяк, разоткровенничался. Была еще одна забота, которая не шла из головы. С одним гонцом прибыло из Литвы три послания: чистый лепет дочери, гневливая грамота от Александра с обидой на «коварство» и третья бумага, это коварство подтверждающая. Уликой было скопированное тайным способом письмо Ивана Менгли-Гирею. «Брат и тесть! – так начал свое письмо Александр. – Вспомни душу и веру!» Как ни пыжился Иван, читать такое было унизительно.
А дело было так. Сразу после казни изменников и смутьянов и заключении Софьи под стражу Иван послал в Крым князя Ромодановского. Письмо к Менгли-Гирею было дружественным. Царь призывал крымского хана помириться с Александром. А на словах Ромодановский должен был передать: «Ты, хан, мирись если хочешь, а царь всегда будет с тобой против литовского князя и ахматовых сыновей».
От Менгли-Гирея князь Ромодановский тут же отбыл в Литву, чтоб сообщить Александру об успешных переговорах. И все бы хорошо, и все бы ладно, если бы в руки литовского князя не попала копия Иванова письма с припиской, которая повторяла устный наказ царя. Теперь князь эту копию в Москву и переслал.
Теперь вставал главный вопрос – кто? Кто посмел сделать копию царского послания и еще отсебятину написать, которая, к сожалению, была правдой? Можно, конечно, предположить, что сам Ромодановский был автором этого художества. Но Иван в это не верил. Князь Ромодановский не дурак, чтобы открыто совать голову в петлю. Скорее всего, копия сделана в Москве и послана с тайным гонцом в Вильно. Приписку мог сделать только близкий к царю человек, с которым все эти политические дела обсуждались.
Принесли третью перемену блюд. Софья молчала, обдумывая только что услышанное. Рассказ царя произвел на нее впечатление. Он сулил какие-то далекие выгоды. Софья пока не обдумывала – какие именно, это она потом наедине с собой сообразит, сейчас главное понять, как правильно дальше вести разговор. Царь неторопливо вымыл руки в лохани, холуйка подбежала с полотенцем.
– Все, все, уходи, – прикрикнула на нее Софья, сама положила на тарель сладкий пирог и спросила Ивана спокойно и буднично: – Ты уже послал Александру ответ?
– Нет еще.
– Ты скажи своим дьякам, чтоб ответ сочинили правильный. И проверь, чтоб опять не приписали какой-либо напраслины. Если Москва восприимница Византии, она должна стать могучим государством и объединить все русские земли. Зять твой Александр отказывает тебе в титуле и в церкви. Титул – есть власть, церковь непостроенная – поругание веры. Власть и вера – вот на чем держится Русь. И все деяния царя должны быть с этим согласованы. Если кто-то захочет ущемить власть или веру, тот враг! А с врагом надо быть беспощадным.
Поменяли свечи в шандалах. Царь вдруг обнаружил, что у него легко кружится голова. Как ни слаба мальвазия против русской водки, но и она будоражит кровь. Эк Софья все по полкам расставила! Видно, на пользу пошло ей сидение под стражей, голова работает, как у мудреца и философа.
– Как попала к Александру скопированная бумага? – спросила Слфья. – Кто твой тайный враг?
– Кто мой тайный враг, – повторил задумчиво Иван.
– Над этим поразмышлять надо. Если дело идет к войне, то враг твой хочет мира.
– По-моему, этот темный человек как раз хочет рассорить меня с Литвой.
– Можешь не слушать светов моих, но я скажу. Бога призываю в свидетели души моей, что не в минувшее время, ни сейчас, я не думала о тебе зла, не имела недоверия к тебе. Муж и жена – едины. Те люди, которые оговорили меня, те и за мир с Литвой стоят. Иль забыл, что Патрикеевы пришли в Москву из Литвы, они Гедиминовичи, а потому двум богам служат. Сейчас они в родстве с московскими царями, но для них и Литва – родина. Помни об этом.
– Что говоришь-то? Одумайся, – прикрикнул Иван. – Отец Патрикеева верой и правдой служил отцу моему, он ребенком меня от тюрьмы спас и всю жизнь служит верой и правдой.
– Служба службе рознь. Здесь вопрос в том, как он сам ее понимает.
На этом и кончилась деловая часть встречи. Дальше разговор и вовсе пошел о пустяках. Софья улыбалась, пересказывала дворцовые сплетни, кто-то сына родил, иной замуж дочь выдал, обсуждала, как встретить Масленицу, потом вдруг принялась вспоминать свой приезд в Москву, словом, была добра и ласкова, а на прощание вернулась к тону серьезному и многозначительному. Поклонилась в пояс и сказала:
– Хорошо мудрецы говорят. Не все делаем, что можем, не во все верим, что слышим, не все говорим, что узнаем. Прости, если что не так. Здоров для спасения будь, государь.
