Он частенько передавал Диззому разные списки от нее. Однажды он даже дал ему обрывок ленты, которая принадлежала другой девочке и очень понравилась Певенш. Диззом должен был немедленно отыскать такую же ленту, купить три ярда и доставить Певенш.
— И какие предметы преподают бедняжке в школе?
Оказалось, что бедняга Валентин не знает этого. Девочку образование не интересовало, потому, по всей видимости, они никогда не обсуждали его. Он ее не расспрашивал, да ему и не было это интересно. То, с какой хмурой решительностью он угождал всем ее капризам, говорило мне, что он потерял всякую надежду сделать из нее хорошего человека. Он просто избрал более простой путь, ни в чем ей не отказывая. Если он давал Певенш все, чего она хотела, можно было реже с ней встречаться, и я подозревала, что, обнаружив эту закономерность, Валентин подсознательно следовал ей.
Иногда он возвращался от нее с каким-то странным, скрытным выражением лица, и я гадала, какую гадость она сказала ему на этот раз.
В те дни, когда они не виделись, она посылала ему длинные, пространные письма, написанные большими буквами и с грамматическими ошибками даже в самых простых словах. Эти послания обычно подписывались «Малышка П.», что, без сомнения, было прозвищем, данным ей отцом. Очевидно, что девочка видела определенную выгоду в том, чтобы подольше казаться маленькой. И действительно, именно эти записки, подписанные таким образом, привлекали наибольшее внимание ее опекуна.
Он всегда отвечал на них, забывая обо всем на свете. Он писал что-то вроде: «Я уверен, что ты на верном пути» или «Я восхищаюсь тем, как ты справляешься с этими трудностями». Однажды он даже написал: «Да, та девочка действительно свинья, твои действия были логичны». Когда я подходила к нему в такие моменты, он прятал письмо под рукав, даже рискуя выпачкать его чернилами. С другой стороны, я решила, что, если он смущается в такие моменты, значит, он не совершенный идиот в ее отношении. По крайней мере, он знал, что выставляет себя на посмешище.
Чаще всего он писал: «Конечно, дорогая Певенш. Вышли мне счет».
У нее был еще один талант. Я заметила последовательность в нескольких ее письмах, поскольку всегда читала эти неграмотные послания, когда Валентин выходил из комнаты. В одном она просила, например, пару «дешевых» лайковых перчаток. Конечно, мой возлюбленный тут же распорядился, чтобы ей купили их и доставили в школу. Но на следующий день от нее пришло подчеркнуто вежливое письмо, полное самопожертвования. В нем она писала, что, конечно, перчатки не так уж важны и она сможет обойтись без них, довольствуясь парой старых, если это такая проблема. Правда, старые придется починить, чем она, конечно, займется, как только ей станет немного лучше. Валентин тут же ответил ей, умоляя не беспокоиться по этому поводу, потому что десять пар розовых лайковых перчаток скоро будут найдены и отправлены ей. Она ответила просьбой не утруждаться, потому что привыкла к старым черным перчаткам. В любом случае, так как она не выходит в свет, ей не нужны новые перчатки. Прочитав это письмо, Валентин разнервничался. Существовала реальная возможность, что она отказалась бы от того, чтобы он выполнил ее просьбу. Конечно, подобные истории всегда заканчивались тем, что она получала что хотела, не выходя при этом из образа мученицы.
В минуту слабости Валентин поведал мне, что, когда Певенш не получает желаемого, она идет в угол, берет укулеле и начинает дергать струны, производя отвратительные звуки и гнусаво и фальшиво подпевая.
— Когда я это слышу, мое сердце содрогается, — признался он. — Эту укулеле ей подарил отец. Когда она начинает это делать, то выглядит такой жалкой, что я тут же вспоминаю о том, что она сирота. Она не настолько умственно развита, чтобы понимать, какой эффект на меня это производит.
Я подумала, что, если бы она при мне позволила себе так капризничать, я бы отстегала ее розгами по мягкому месту.
Вслух я воскликнула:
— Бедное дитя! Но ты не должен считать себя виноватым. Она ведет себя так, словно ты каким-то образом принес ее отца в жертву. Ты был его лучшим другом, ты не должен забывать об этом. И твоя память и любовь к другу выражается в щедрости по отношению к его дочери. Никто не смог бы быть лучшим опекуном, чем ты.
— Ты считаешь, что я чересчур потакаю ей? — спросил он.
Я решилась на улыбку.
— Возможно, немного.
— Ты слишком умна. — Он подхватил меня на руки.
Но позже, когда я решилась мягко пожурить его за то, что она постоянно нагло требует от него деньги, его смущения как не бывало. Он выместил на мне всю свою злость, бросая обидные слова, как комки грязи.
