– «Богат как Крёз» – это не про нас сказано, – говорит в таких случаях моя мама (хотя я понятия не имею, кто такой этот Крёз), и мы ничего не покупаем. Все, что может нам понадобиться в дороге, у нас с собой. Однако существует некий загадочный, необъяснимый феномен: даже если у нас в машине есть пачка печенья, мне хочется, чтобы мама купила для меня в точности такую же в придорожном торговом центре. Нелепо, да? Я долго размышлял и пришел к выводу, что речь идет о слабости, присущей всему роду человеческому, а именно о желании заполучить где-то на краю света то, что у тебя уже есть. И мы можем наблюдать невообразимый кавардак в мировом масштабе, когда подобные желания возникают у кого-то из руководителей стран Большой семерки. Или Большой двадцатки – я в этом не очень разбираюсь.
Мой папа не прогуливается по магазину. У него, как я вам уже говорил, свое культовое место: прилавок с кофемашиной и стоящие рядом столики, покрытые белым пластиком, на котором полно грязных пятен, но ему на это плевать. Картонный стаканчик, горячая темная жидкость, пластиковая палочка для размешивания сахара – вот все, что ему нужно для счастья. Это настоящий эпикуреец. Мой брат за компанию выпил кофе, а я предпочел шоколад. У них с отцом зашла речь об Италии и об итальянском языке. Папа не знает ни слова по-итальянски, однако он попытался научить Фабриса нескольким выражениям. За недостатком знаний он просто выдумывает, и делает это легко, с потрясающим, прямо-таки профессиональным апломбом. Жаль, что он показывает свои таланты в семье, потому что мы, проявляя полное понимание, все же никак не можем к ним привыкнуть. Особенно раздражается Фабрис, который терпеть не может, когда ему вешают лапшу на уши. И разговор быстро переходит на повышенные тона.
– Папа, «грасиас» – это не по-итальянски, а по-испански!
– Итальянцы тоже так говорят.
– Да нет же, итальянцы говорят «грацие»!
– «Грасиас», «грацие» – не вижу тут большой разницы.
– Но все-таки это не одно и то же!
– Но очень близко!
– Ну хорошо, это близко, но даже если добавить к слову одну букву, смысл изменится, например, «шумный» – это не то же самое, что «умный». Понимаешь, о чем я?
– Понимаю, но в этом примере ты меняешь первую букву, а когда в слове меняется первая буква, то, конечно, меняется и смысл, а если что-то изменить в конце слова, у тебя остается пространство для маневра.
– Чушь!
– Послушай, Фабрис, если ты говоришь итальянцу «грасиас», он понимает, что это значит «спасибо»! Да или нет?
– Наверно, да. – Вот видишь!
– Если этот итальянец говорит по-испански, он, конечно, поймет.
– Даже если он не говорит по-испански, он все равно поймет. Верно, Эмиль?
Ага, пришло время втянуть меня в спор. Я представил себе западню, волчью яму, кое-как прикрытую ветками: один неосторожный шаг – и я проваливаюсь. Надо схитрить, иначе я получу хорошую головомойку. Я не хочу становиться ни на сторону папы, который часто несет чушь, ни на сторону брата, который обычно бывает прав, потому что тогда папа заявит, что мы якобы сговорились, и за этим последуют репрессии. И я отвечаю:
– К сожалению, я не полиглот.
Спорщики замолчали, видимо, каждый из них пытался вспомнить, где он слышал это слово и что оно в точности значит. А я, воспользовавшись возникшей паузой, опять стал разглядывать шоколадные батончики в витрине.
Мама наконец вернулась из туалета, издали показала нам коробку с печеньем, который вынула из сумки, и это прервало дискуссию, назревавшую между папой и Фабрисом. Вместо того чтобы спорить, они стали обжираться печеньем. И сразу затихли, словно два младенца, которым дали соску. Я тоже съел несколько штук, не дожидаясь, когда они слопают всю коробку. А потом мы вернулись в машину.
И тут случилось нечто очень-очень странное. Папа завел машину, мы поехали. Я смотрел в окно, я делаю так всегда, чтобы проверить, нет ли поблизости красивых девчонок, потому что, когда я вижу идущую мимо очень красивую девчонку, это меня волнует. В самом деле, это одна из самых приятных вещей на свете. Еще приятнее, наверно, если очень красивая девчонка не проходит мимо, а остается, но такого со мной пока не случалось. И вот смотрю я в окно и вдруг вижу: из магазинчика выходит женщина, очаровательная, но уже довольно-таки старая, лет сорока, и мне кажется, что я ее знаю. Честное слово, вылитая Кристин, соседка, у которой я ночую. Но все-таки я не был на сто процентов уверен, что это она. Да и что ей делать здесь, в придорожной закусочной, в ста километрах от Монтаржи, когда ее дочь Жюли собиралась приехать к ней на уик-энд? Нет, это исключено. Это не Кристин, у меня, должно быть, галлюцинации. А может, и нет.
