– О’кей, извиняюсь. – Я решил сразу пойти на мировую, чтобы потом мне не устроили крупную разборку. Потому что они опаснее всего именно в тех случаях, когда не правы.
– Но где мы будем спать? – отважился я спросить. – В трейлере.
– Нет уж, я поставлю себе палатку, – заявил Фабрис.
– Ну да, родители в трейлере, дети в палатке, – согласилась мама.
– Все верно, только я не ребенок, – возразил Фабрис. Но именно потому, что он считает нужным заявить об этом, в душу закрадывается сомнение.
– Надо найти какой-нибудь кемпинг, – озабоченно сказал я.
Папа свернул с автострады. Теперь мы ехали среди полей, по какой-то неизвестной итальянской местности, а безлунная ночь была на редкость темной… Короче, на расстоянии двадцати метров уже ничего нельзя было разглядеть.
– Кемпинг, или просто тихий зеленый уголок, – с хитрой улыбкой сказал папа.
– Значит, мне нельзя садиться за руль без прав, а тебе можно устраивать привал где попало?
– Это разные вещи, Фабрис.
– Как то есть разные? Закон есть закон! Либо его соблюдают, либо преступают. Нельзя быть одновременно на той и на другой стороне.
– Мне можно! – похвалился папа.
Знаете, это становилось утомительным.
– На рассвете мы уедем, и никто ничего не заметит. – Твой принцип – что удобно для тебя, то и правильно, и так всегда, – вздохнул Фабрис.
В изгороди, тянувшейся вдоль шоссе, папа обнаружил открытые ворота, за которыми простиралось бескрайнее поле; вокруг не было видно никакого жилья. Он свернул в эти ворота, проехал пятьдесят метров по грунтовой дороге, заглушил мотор и объявил, что мы будем ночевать здесь. Было девять часов, от силы девять тридцать, но все мы уже были совсем без сил. Все, кроме Фабриса, который отцепил трейлер от машины, поставил под него башмаки, а затем поставил рядом палатку. Он управился со всем этим за десять минут. Военных можно упрекать в чем угодно, но разбить лагерь за считаные минуты с таким видом, будто это плевое дело – тут они мастера. А я, со своей стороны, отправился на разведку, прошел несколько метров, но не разведал ничего. Мы словно очутились посреди затерянного мира. «А хоть бы и так, разве это что-то меняет?» – спросите меня вы. В самом деле, у меня все время такое впечатление, будто я – букашка посреди пустоты, и, по-моему, это мое впечатление в целом соответствует действительности.
Мы с братом уже четверть часа как забрались в спальные мешки и улеглись рядом; вдруг он повернулся лицом ко мне. Я и не думал спать, все считал и пересчитывал, сколько времени у нас осталось, чтобы доехать до Венеции, и с ума сходил от беспокойства. Когда миру угрожали великие исторические потрясения, люди пытались их предотвратить, но всякий раз терпели поражение. Вот и сейчас происходило то же самое: я был побежден заранее, оставалось только смириться с этим. Наш преподаватель истории рассказывал, как немцы пытались убить Гитлера, но заговор провалился. Итак, я не успею на концерт в Венеции, я чувствовал это, в лучшем случае прибегу, когда публика уже будет расходиться, а потом совру, что был. Больше мне ничего не остается. Только притворство. Но важно отдавать себе в этом отчет. Когда дети притворяются, они ясно осознают это, а вот у взрослых, похоже, такой ясности уже нет. Иногда я вижу, как дети изображают из себя марионеток перед взрослыми, которые, очевидно, не понимают, что сами стали марионетками. А я чувствую себя чем-то средним между первыми и вторыми.
Фабрис приподнялся на локте, прислушался. Из трейлера доносился мерный храп.
– Ну вот, заснули.
– Вроде да.
– Давай прошвырнемся?
– Куда?
– Ну, не знаю, в каком-нибудь городишке поблизости наверняка есть бистро, которое ночью открыто.
– И что, мы пойдем туда пешком?
– Нет, поедем!
– Ты с ума сошел, у тебя же права отобрали!
– Не волнуйся, в Германии я все время езжу на машине. А если даже мы и нарвемся на легавых, здесь, в Италии, это не страшно: они здесь все наполовину мафиози, надо дать им на лапу – и все будет нормально.
– Что ты несешь? «Крестного отца» насмотрелся?
– «Крестный отец» – это не выдумка, он во многом основан на реальных фактах.
– Как бы то ни было, если ты попадешься, то без вариантов угодишь за решетку.
– Что, сдрейфил? Правду говорит папа: у тебя в заднице дрейфометр.
Мой брат, как и папа, охотно пользуется метафорами; у нас, Шамодо, фамильная склонность к литературе: полагаю, вы уже это заметили. Я выбрал в лицее научное направление, но наш классный руководитель однажды сказал на собрании класса, что я непризнанный литератор. И я тут же согласился с этим определением, особенно с его первой частью.
Однако этот грубиян, мой братец, все же задел меня за живое.
– Да ни черта я не сдрейфил! Просто мне страшно за тебя.
– Знаешь, я большой мальчик. Захотел поехать выпить – и поеду, не стану по всякому поводу спрашивать разрешения! Я совершеннолетний, прошел огонь, воду и медные трубы!
