– Или надо, чтобы солнце садилось по вертикальной оси долины, – заметил Фабрис: он любит уравновесить отцовский пафос строгими научными выкладками. Каждому хочется, чтобы последнее слово осталось за ним. Вдвоем они становятся неуправляемыми, как школьники, о которых учитель говорит: «Этих двоих надо рассадить». И в конце всегда происходит обострение. Правда, в какой момент оно случится, предсказать невозможно. Как и точное число потерь, размер сопутствующего ущерба и степень ухудшения дипломатических отношений.
Мы снова двинулись в путь. Папа все чаще зевал. Вдруг Фабрис вызвался сесть за руль: он всегда готов быть полезным. Папа наотрез отказал ему:
– Это еще что за идея?! У тебя отобрали права, забыл?
– На автостраде меня вряд ли остановят, риск небольшой.
– Ты совсем рехнулся! Любое, даже ничтожное происшествие – и тебя упекут в каталажку! – вспылила мама.
– Вечно вам мерещатся всякие ужасы.
– С тобой они не мерещатся, а происходят на самом деле, – возразила она.
– Очень приятно, большое спасибо! – разозлился Фабрис.
– А заснуть за рулем с двумя промилле – это, по-твоему, нормально?
– Черт возьми, хватит уже об этом!
– Мы будем говорить об этом каждый раз, когда ты, не имея прав, захочешь сесть за руль, – произнес папа достаточно жестким, но не агрессивным тоном.
– Если бы тогда не вмешался твой генерал, дело могло бы кончиться гораздо хуже, – подхватила мама.
– Ну ладно, ладно, все! – взорвался Фабрис.
Кажется, я еще не упоминал об этом: мой брат имеет привычку выпивать, а точнее, напиваться, и даже если он чаще всего и больше всего употребляет пиво, максимум четыре-пять литров, это начинает производить неизбежный негативный эффект. Месяца три назад, возвращаясь из ночного клуба под Страсбургом, он заснул за рулем и въехал на рапсовое поле. «Что ты хочешь, я тогда очень устал», – вот единственное объяснение, которое я от него услышал. В машине он был один, но мог бы и остаться там навсегда. Потому что машина развалилась на части. После анализа крови, снятия свидетельских показаний, короче, всех следственный действий, и с учетом различных прецедентов, в том числе многочисленных нарушений правил дорожного движения, у него на год отобрали права. Теперь он ездит на поезде. А еще купил велосипед. Соблюдение безопасности на дорогах в итоге очень благоприятно сказывается на окружающей среде. Но ему не терпится купить себе новую тачку, он их обожает. Разумеется, он постоянно превышает скорость и не всегда бывает трезв за рулем, однако ему ни в коем случае нельзя читать мораль, потому что, как он все время говорит, это на него давит, и ему тяжело, очень тяжело.
Можно подумать, мой брат, как мифический титан Атлас, держит на плечах небесный свод. Однако если на него что и давит на самом деле, то это его детство. Или, пожалуй, необходимость воссоздать свое генеалогическое древо. Он объездил всю Францию, собирая выписки из свидетельств о рождении. Это было как соревнование по спортивному ориентированию, только в одиночку и без хронометража. Он объяснил мне, что над головой каждого из нас возносится генеалогическое древо, иначе мы бы не родились на свет, и часто это древо дает нам тень. Мы – как звенья одной большой цепи, добавил он, и мне стало понятно, до какой степени он чувствует себя пленником. Я хотел сказать ему, что тоже ищу запасной выход из моей генеалогии, потайную дверь, через которую можно было бы совершить великий побег. Но не решился: он сообразил бы, что я мечтаю сбежать и от него тоже. Иногда лучше не развивать тему.
Снаружи уже совсем стемнело, мы выехали из бесконечного туннеля под Монбланом, и теперь надписи на дорожных указателях были на итальянском. Мне показалось, что мы прошли таможенный контроль, но, скорее всего, это был пункт сбора дорожной пошлины. Нам оставалось проехать еще четыреста-пятьсот километров, а времени было уже половина девятого, мы проезжали туннель за туннелем, по-итальянски они называются galleria. И вот папа произнес слова, которых я боялся больше всего: «Давайте остановимся на ночлег, а на рассвете тронемся дальше».
– Но, папа, концерт начнется завтра в четыре часа дня!
– Ну и что, если мы тронемся в восемь, то в двенадцать будем в Венеции.
– Не в двенадцать, а в час! Нам ехать еще по крайней мере пять часов! А если мы поедем в девять, то доберемся только к двум.
– Значит, у тебя будет в запасе еще два часа, – подсчитал мой брат. – Тебе что, хочется два часа торчать перед концертным залом и ждать, когда он откроется?
– Ты знаешь, да, мне больше нравится такой вариант. Потому что если мы будем продолжать в том же духе, то я точно опоздаю на концерт, а меня это не устраивает.
– Говорю тебе, у нас есть запас времени.
– А что, это будет так страшно, если ты опоздаешь? – поинтересовалась мама.
– Мама, мы же ради этого затеяли нашу поездку, ты что, забыла?!
– Мы затеяли эту поездку, чтобы увидеть Венецию, чтобы побыть всем вместе, а не только ради твоего концерта. Не надо считать себя центром мира, Эмиль.
