Было еще раннее утро. Нас то и дело обгоняли другие машины, иногда на такой бешеной скорости, что казалось, будто мы стоим. Я сказал об этом папе, а он ответил цитатой из Конфуция, а может, Канта, или Александра Жардена, или даже из годового гороскопа Элизабет Тейсье – вообще-то, если надо указать источник цитаты, на него лучше не полагаться. Наша математичка называет это принципом неопределенности. В случае моего папы этот принцип явно стремится к бесконечности.
– Не бойся ехать медленно, бойся остановиться, – произнес он с выражением, как учитель начальных классов на диктанте.
Вместо того чтобы впасть в отчаяние, я стал разглядывать Наташу, которая сидела между моим братом и мной и дремала. Она была в шортах, я смотрел на ее красивые ляжки, на ее икры, на колечки волос, затенявшие ей лоб. Обычно девчонок не разглядывают так долго, это не принято, но она спала, а мне в предстоящие четыре часа было нечем заняться, так что я мог глазеть на нее сколько угодно. И чем дольше я смотрел, тем больше думал о наших объятиях, о ее небывало нежной коже, о запахе ее шеи. Я даже спросил себя, не был ли это сон, потому что ничего подобного со мной еще не случалось. И у меня возникло желание повторить это снова. В первый раз я не успел понять происходящее и насладиться им, я был слишком занят другим – убеждал себя, что это действительно происходит. Но для того, чтобы повторить, момент был неподходящий. Поэтому я отвел глаза от Наташи и стал разглядывать пейзаж за окном, Италию с ее полями и кипарисами. Думаю, весна в Италии никогда не разочаровывает.
Я почувствовал, что Наташа пошевелилась, и снова стал ее разглядывать. И непременно влюбился бы, если бы не был уже влюблен. И в какой-то момент, не знаю, может, она почувствовала мой взгляд, но она вдруг открыла глаза и улыбнулась мне. Когда она улыбается, такое чувство, что в комнате открыли ставни, и на тебя брызнули солнечные лучи, тебе светло и радостно. Я тоже улыбнулся, сам того не желая. Хорошее настроение заразительно, вот почему люди становятся циниками: они не хотят оказаться в плену чьей-то улыбки, которая длится мгновение, а потом ты остаешься в дураках. Но если все подсчитать (а я силен в математике), в конечном итоге они теряют больше, чем выигрывают. Получается, цинизм – штука невыгодная.
Мой брат храпел, родители неотрывно следили за дорогой, могло показаться, что мы с ней одни на свете. Она смотрела на меня своими большими невинными глазами, это было как ласка. Неужели человеку может стать так хорошо от одного только взгляда? Я не могу вам это объяснить, не знаю даже, с чего бы я начал объяснение. Сейчас она заговорит, что-то скажет, и это мгновение тишины рассыплется, как космические корабли в научно-фантастических фильмах, а кругом будет одно межзвездное пространство. Да, все проходит: это утешает, когда сталкиваешься с чем-то неприятным, и печалит, когда переживаешь волшебные мгновения.
– Какие у тебя странные волосы у корней… Ты их обесцвечиваешь? – тихо спросила она.
Я спустился с небес на землю, и это была авиакатастрофа! Такого я не ожидал. Я отрицательно помотал головой, не зная, что соврать в ответ, вид у меня, наверно, был жалкий: все рухнуло, как взорванный дом на телеэкране – двадцатиэтажная громадина, которая вдруг оседает, превращаясь в груду бетона.
– Но они у тебя светлые, а корни темные, как бывает у девушек, которые их обесцвечивают.
«Это так бросается в глаза?!!» – взревел я про себя, но вслух, естественно, не издал ни звука. Если это бросается в глаза, моя жизнь превращается в фильм ужасов. Тогда мне лучше забраться в гроб, и пусть меня похоронят заживо. Другого решения я не видел.
– Они выгорели на солнце, – выдавил я из себя наконец.
– На солнце? А где ты живешь?
– В Монтаржи, в Центральном районе.
– И что, там так много солнца зимой, в Центральном районе?
– Ну да, вообще-то здорово припекает.
– Так сильно, что волосы выгорают?
Трудно было рассчитывать, что она сразу поверит в такое чудовищное вранье; на самом деле бельгийцы совсем не такие идиоты, как в анекдотах, которые про них рассказывают.
– Понятия не имею, я в этом не очень-то разбираюсь.
– Я тоже был блондин, когда был совсем маленький, – вмешался папа, обернувшись к нам с водительского места. Он все слышал, хоть и не подавал виду, и захотел помочь: это не предвещало ничего хорошего.
– Вы были блондином? – удивилась Наташа.
– В точности как Эмиль, когда был в его теперешнем возрасте! А с годами волосы стали темнеть.
– А сейчас у него волосы на солнце выгорают? – не унималась мадемуазель. Она стала казаться мне какой-то слишком уж упрямой: не могла же не понимать, что идет по минному полю! Цвет волос – это очень личная тема, которую не затрагивают в случайном разговоре, не задают нескромных вопросов. Наверно, она не отдавала себе в этом отчета, потому что была исполнена благих намерений – которыми, как известно, вымощена дорога в ад.
