Подумать только: они ей понравились! Все это было нереально, казалось, я вижу сон и вот-вот проснусь, либо какой-нибудь пустяк вдруг приведет ее в чувство, и она поймет, что мы собой представляем на самом деле. Хотя она уже видела трейлер, стол для пикников, моих родных во вьетнамках, и все это ее как будто не испугало. На танцплощадке мои родители выглядели как влюбленная пара. Папа по-настоящему любил маму, это было очевидно, и она тоже любила его всем сердцем. Не может быть, чтобы эта Кристин много для него значила, рано или поздно она исчезнет из его жизни.
В этот момент диджей, которому я поставил бы памятник за его выбор, запустил старую итальянскую песню Эроса Рамазотти «Важная история», я ее уже слышал. Во всем мире только один диджей еще крутил медленные песни, и именно он сегодня вечером работал в Фузине: хотя что тут удивительного, ведь есть же Бог на свете, а значит, в кемпинге есть диджей. Не знаю, что на меня нашло, но я подошел к ней.
– Потанцуем?
– Это медленный танец, ты правда хочешь?
– Да, хочу.
Я схватил ее за талию, она положила руки мне на плечи, а Эрос Рамазотти сделал остальное. Впрочем, не все остальное. Проблема была в том, что танцевать медленный танец с девушкой моей мечты мне приходилось в двух шагах от папы, который то и дело подмигивал с таким видом, словно хотел сказать: давай-давай, сынок, покажи класс, и брата, который без конца целовался взасос с Наташей. Обстановка не самая располагающая. И тогда, не найдя, наверно, другого способа отрешиться от всего и остаться наедине с Полин, я закрыл глаза и крепко сжал ее в объятиях, а она сделала то же самое. Мир исчез. Остались только кончики ее грудей, которые я чувствовал сквозь одежду, ее руки у меня на затылке, мои руки на ее талии, и голос Эроса Рамазотти. Я уткнулся носом в ее волосы, я вдыхал ее запах. Это было все равно как попасть в сновидение, понять, что невозможное возможно.
Песня скоро должна была кончиться, а я опять не решался поцеловать ее, на этот раз потому, что кругом были люди. Я все еще не открывал глаз, и вдруг почувствовал, как ее губы коснулись моих: ни с чем не сравнимая сладость. Во мне произошла химическая реакция, по всему телу прокатилась волна блаженства. Я бы хотел, чтобы это длилось вечно, и так далее, и тому подобное: знаю, это всегда говорят в подобных случаях, и всегда врут, но у меня это было на самом деле. Вдруг Полин остановилась, ее губы отделились от моих. Открыв глаза, я понял, что она смотрит на кого-то стоящего позади меня. Я обернулся.
Это был отец Полин, он стоял и пристально смотрел на нее. Он все еще был в костюме, и из-за этого черного венецианского плаща его появление в кемпинге казалось еще более сюрреалистичным.
– Иди в машину, – приказал он, показывая на припаркованный невдалеке огромный лимузин. Я спросил себя: как она поступит? Взбунтуется или подчинится?
– Не надо так кричать, кругом люди!
– Иди в машину, и поторопись!
Она не двинулась с места, а он был вне себя от ярости.
– Я говорил тебе: не водись с кем попало! Ты можешь мне объяснить, что ты тут делаешь?
– Пришла повидать Эмиля, над которым мы с тобой недавно насмехались.
– Мы не насмехались, а добродушно подшучивали – из-за нелепой профессии его отца. В этом нет ничего обидного.
Папа услышал это – не могу описать вам, какое у него сделалось лицо.
– Так или иначе, от частной школы тебе не отвертеться, ты ее заработала!
Лицо Полин начало бледнеть, а голос зазвучал громче, стал умоляющим:
– Папа, клянусь тебе, я понятия не имела, что попаду в такое место!
Вот спасибо: чтобы выплыть самой, она решила утопить нас.
– Хватит разговоров, поторопись, мы возвращаемся в Венецию. Твоя мама места себе не находит от волнения. Если бы консьерж не сказал, что отвез тебя сюда, я вызвал бы полицию.
Папа счел этот момент самым подходящим для того, чтобы представиться:
– Здравствуйте, я папа Эмиля, и могу вас заверить, что ваша дочь здесь не подвергается ни малейшей опасности. Вам бы стоило расслабиться и повеселиться на празднике. – Этот последний совет задел за живое отца Полин, и он пришел в бешенство:
– Спасибо за ваши советы, но, во-первых, я без вашей экспертной оценки знаю, когда моя дочь в безопасности, а когда нет, а во-вторых, такие праздники, как этот, не в моем вкусе. – И он зашагал к своему лимузину, бросив Полин: – Даю тебе две минуты, чтобы попрощаться.
Папа поднял брови, словно подумав: надо же, какой симпатяга! Потом взял маму за руку и пошел с ней к трейлеру, не забыв на прощание махнуть нам рукой: в этом жесте угадывались понимание и сочувствие. Что касается Наташи и Фабриса, то эти двое исчезли, когда мы танцевали: наверно, воспользовались тем, что я закрыл глаза, и удрали в свой сборный домик. Полин посмотрела на меня: глаза у нее были влажные, она пережила нелегкую минуту – точнее, минуту тридцать секунд.
– Какой же он безнадежный дурак, просто не верится… Мне бы сейчас хотелось быть кем угодно, только не мной.
– Не надо так говорить, – попытался я ее утешить.
– Ты даже не отдаешь себе отчета, как тебе повезло с родителями.
