И хотя в голове у нее все крутился этот стишок, она все же не могла не думать о том, сколько раз горничной пришлось бегать вверх-вниз по лестнице. Это было… В общем, Эверард не подумал, когда гонял ее то туда, то сюда. Наверное, он не подумал – ну конечно, просто не подумал! – сколько здесь ступенек. Когда и как она сможет поговорить с ним о таких вещах? Когда он будет в таком настроении, что она сможет поговорить и не сделать этим еще хуже? И какими словами, достаточно тактичными, достаточно ласковыми, сказать об этом, чтобы он не обиделся? Как-то это надо сделать. Но осмотрительность, умение устраивать и устраиваться, расчетливость – прежде ей всего этого не требовалось. Способна ли она на такое, одарена ли она от природы подобными качествами? К тому же все они казались ей оскорбительными для настоящей любви. Ей казалось, что любовь, если она настоящая, не нуждается в предосторожностях. Она считала, что любовь подобна простому и очень устойчивому растению, которое способно выдержать что угодно… О, вот и горничная с чайником. Как быстро она обернулась!
На самом деле Честертон была не быстрой, а осмотрительной, расчетливой и умела устраиваться. Она использовала все эти свои навыки, просто переждав какое-то время за дверью и вернувшись с тем же самым чайником. С поразительным самообладанием она поставила его на стол и осведомилась у Уимисса, чем еще она могла быть полезной. На что он ответил:
– Да, теперь заберите эти тосты и принесите свежие.
Честертон вышла с тостами за дверь и снова подождала.
Люси понадеялась, что теперь-то, наконец, они выпьют чаю.
– Разливать? – нервно спросила она, потому что он по-прежнему стоял у камина, и она испугалась, что тосты станут очередным препятствием: в таком случае вся эта история будет повторяться и повторяться весь день, и чаю попить так и не удастся.
Но он прошел к столу. Она последовала за ним, на этот раз совершенно не думая о том, какое положение стол занимает относительно окна, – до такой степени она была потрясена его методом управления домашним хозяйством.
– Ну разве не ужасно, – заявил он, тяжело усаживаясь на стул, – что приходится столько ждать такой простой вещи, как чай. Я тебе говорю, они самые нерадивые…
И снова вошла Честертон, удерживая за кольцо подставку для тостов.
На этот раз даже Люси сообразила, что это те же самые тосты, и рука ее – в этот миг она разливала чай – дрогнула, потому что она испугалась неминуемого взрыва.
Невероятно! Взрыва не последовало. Эверард – в это трудно было поверить! – ничего не заметил. Он был до такой степени поглощен тем, как Люси наливала в его чашку чай – не дай бог, она налила бы хоть на капельку больше, чем он любил! – что все, что он сказал Честертон, было традиционное «Пусть это послужит вам уроком», да и то произнесенное как-то машинально.
– Да, сэр, – сказала Честертон.
Она стояла и ждала. Он жестом ее отпустил.
Она ушла.
Дверь еще не успела закрыться, как Уимисс воскликнул:
– Что?! Да неужели эта лентяйка забыла…
И, возмущенный до потери речи, уставился на поднос.
– Что? Что? – испуганно спросила Люси, тоже глядя на поднос.
– Как что? Сахар.
– О, я позову ее, она же только что вышла.
– Сиди, Люси.
– Но она еще…
– Сядь, я сказал!
Люси села.
И в этот миг вспомнила, что ни она, ни Эверард не пьют чай с сахаром, так что никакой нужды снова звать Честертон нет.
– Ну да, конечно, – сказала она с вымученной улыбкой, потому что чувствовала себя уже совершенно разбитой. – Какая я глупая. Нам же не нужен сахар.
Уимисс не ответил. Он снова вперил взгляд в часы. Когда прошло достаточно секунд, чтобы Честертон успела дойти до кухни, он снова позвонил.
Лиззи появилась в положенный срок: по правилам, на этот звонок должна была отвечать Лиззи.
– Честертон, – буркнул Уимисс.
Честертон тоже появилась вовремя. На этот раз она не выглядела такой спокойной, как когда принесла чайник или тосты. Она запыхалась, хотя и пыталась это скрыть.
– Да, сэр, – сказала она.
Уимисс, не обращая на нее никакого внимания, продолжал пить чай.
Честертон стояла в дверях.
Люси подумала, что, наверное, это от нее как от хозяйки дома требуется, чтобы она сказала о сахаре, но ведь ни ему, ни ей сахар не нужен…
Тягостное молчание продолжалось, Люси никак не могла понять, чего они все ждут, затем подумала, что, наверное, Эверард не слышал, как вошла горничная, и произнесла:
– Эверард, Честертон здесь.
И сама устыдилась того, как униженно и робко прозвучал ее голос.
Он не откликнулся и продолжал жевать хлеб с маслом.
После длительных дебатов с самой собой она пришла к выводу, что все-таки именно от нее как от хозяйки требуется сказать о сахаре, не потому, что им был нужен сахар, а из принципа. Но какой странный способ, какой утомительный и трудный. Почему бы Эверарду самому не сказать, что ему нужно, а не заставлять ее догадываться?
– Полагаю, – произнесла она дрожащим голосом, – вы забыли о сахаре, Честертон.
– А ну не вмешивайся! – рявкнул Уимисс и со стуком поставил чашку на стол.
