Все краски сбежали с лица Люси. Она замерла. Если б она хоть шевельнулась, посмотрела куда-то, а не в свою тарелку, она бы разрыдалась – это она знала точно. Нельзя, чтобы сцены, которых она и так боялась, устраивались ей в присутствии слуг. Это вообще немыслимо. Она должна сдержаться, не двигаться, не смотреть. Она до такой степени сосредоточилась на этой задаче, что не заметила, как Честертон выходила, возвращалась – судя по тому, что сахарница стояла на подносе, так оно и было. А потом увидела, что Эверард протягивает ей свою чашку.
– Будь любезна, налей мне еще чаю. И перестань дуться! Если слуги забывают свои обязанности, это не твое и не мое дело им об этом напоминать – они должны сами понять, что не так, вот пусть стоят и смотрят, пока не сообразят! Это единственный способ их чему-то научить. Да тут еще ты вдобавок ко всему губы надула…
Она взяла чайник обеими руками, потому что, если бы держала одной, было бы заметно, как дрожит рука. Ей удалось аккуратно налить чай, не пролив ни капельки, и остановиться именно в тот миг, когда он сказал: «Осторожней, осторожней, а то перельешь!» Ей даже удалось пару минут спустя произнести очень ровным голосом:
– Я не дуюсь… Просто у меня болит голова.
И в отчаянии подумала: «Единственный способ вынести брак – позволить ему идти, как идет».
Весь остаток дня она позволяла событиям идти своим чередом. Она была уже не в состоянии думать. И не в состоянии ничего чувствовать. Голова болела по-настоящему, и когда начало темнеть и Уимисс включил свет, это стало заметно даже ему, потому что она была очень бледна, а глаза опухли.
Настроение у него опять резко изменилось.
– Иди сюда, – сказал он, усадил на колени, прижал ее голову к груди и, полный родительской заботы, нараспев приговаривал: – Бедняжечка моя! Головка у нас болит… – и положил большую прохладную ладонь ей на лоб.
Люси даже не пыталась уже что-либо понимать. Эти мгновенные перепады настроения – она не могла за ними угнаться, она устала, устала…
Они так и сидели в кресле у камина – Уимисс, весь полный заботы, с ладонью у нее на лбу, и она, вся опустошенная, пока он вдруг не вспомнил, что еще не показывал ей гостиную. Все в этот день шло не по тому плану, который он наметил, но если они поторопятся, то тогда он успеет до ужина продемонстрировать ей гостиную.
Соответственно, ее резко сняли с коленей.
– Пойдем, любовь моя, – резко заявил он. – Пошли. Просыпайся. Хочу тебе кое-что показать.
И в следующий момент она уже спускалась по лестнице, а затем очутилась в большой холодной комнате, моргая от яркого света, который он включил при входе.
– Это, – объявил он, держа ее за руку, – гостиная. Чудесная комната, не так ли?
Затем растолковал ей все про рояль, рассказал в подробностях, как обнаружил оторванную пуговицу, указал на свернутые в дальнем углу ковры, которые, если развернуть, покрывают весь паркет, и привлек внимание к шторам – здесь он допустил шторы, потому что в гостиной приходится уступать общепринятым вкусам, а в конце повторил вопрос: «Ну разве комната не чудесная?»
На что она ответила, что чудесная.
– Ты запомнила, что после того, как поиграешь, рояль надо обязательно накрывать чехлом?
– Да, запомнила, – ответила Люси, – только я не играю на рояле, – добавила она, вспомнив, что действительно не играет.
– Тогда все в порядке, – с облегчением вздохнул он.
Они все еще стояли в гостиной, восхищаясь ее пропорциями и освещенностью – «Качество освещенности, – пояснял Уимисс, – проверяется следующим образом: помещение должно быть освещено так, чтобы в любом его углу восьмидесятилетний старик мог спокойно читать газету», – как прозвучал гонг.
– Господи, – сказал он, глядя на часы, – через десять минут ужин. Мы ничего за день не успели, а я столько всего запланировал! Ах, – сокрушенно покачал он головой, – кто в этом виноват?
– Я виновата, – сказала Люси.
Он взял ее за подбородок и стоял, глядя на нее и продолжая сокрушенно качать головой. Яркий свет бил ей прямо в опухшие, воспаленные глаза, ей было больно, она мигала.
– Ах, моя Люси, – нежно сказал он, – моя маленькая разрушительница. Разве не лучше просто любить своего Эверарда и не портить ему удовольствие?
– Намного лучше, – моргая, ответила Люси.
К ужину в «Ивах» не переодевались, в этом, пояснил Уимисс, и состоит прелесть своего дома, что ты можешь не делать того, чего тебе делать не хочется, к тому же, добавил он, десяти минут хватает только на то, чтобы вымыть руки. Они мыли руки вместе в большой спальне, потому что дома Уимисс отрицал наличие собственных гардеробных еще упорнее, чем во время их медового месяца в отелях. «Никто и ничто не должно разделать меня и мою женщину», – заявил он, вытирая руки и гордым хозяйским оком поглядывая на нее; их раковины располагались рядом на покрытом коричневым крапчатым мрамором умывальнике. «Ты согласна?» – переспросил он, потому что Люси молча вытирала руки.
– Да, – ответила Люси.
– Как голова?
– Уже лучше.
– У кого здесь муженек, который прощает все на свете?
– У меня.
– Ну-ка, улыбнись! – приказал он.
Она улыбнулась.
