Во время ужина своей неизменной, потаенной улыбкой улыбалась только Вера, она в упор смотрела на Люси. Люси сидела спиной к портрету, но понимала, что стоит ей повернуть голову, и она встретит этот взгляд и эту улыбку. Никто больше не улыбался, только Вера.
Люси склонилась над тарелкой, стараясь избегать яркого, ничем не прикрытого света, который бил по воспаленным глазам. Прямо перед ней стояла ваза с желтыми цветами на день рождения. Позади Уимисса замерла Честертон, вся – напряженное внимание. В голове у Люси проплывали мысли: поскольку Эверард всегда проводил свой день рождения в «Ивах», в этот же день и в этот же час на этом самом месте, где сидела Люси, сидела Вера, и точно так же перед ней стояла ваза с желтыми цветочками, и Эверард так же заталкивал салфетку за вырез жилета, и Честертон напряженно ждала, пока он наконец будет готов к тому, чтобы она открыла крышку супницы, Вера видела то же самое, что сейчас видит Люси, и у Веры впереди еще три месяца таких ужинов, и у Честертон, стоявшей напротив, и у Эверарда, заталкивающего салфетку. Как странно. Как похоже на сон. В тот последний для Веры день рождения Эверарда думала ли она о его следующем дне рождения? А если б она могла видеть будущее и видела ее, Люси, сидящую на ее месте? Тот же стул, все то же самое – кроме жены.
Уимиссу, внимание которого было поглощено едой и наблюдением за поведением Честертон, было недосуг отвлекаться на Люси. Для Честертон во время трапез было установлено следующее правило: она не должна отходить от стола дальше чем к двери в холл, через которую руки Лиззи протягивали очередные блюда. А Лиззи не смела ни в комнату ступить, ни отойти от двери с другой стороны – к ней с блюдами подбегала помощница кухарки, она же убегала обратно в кухню с грязной посудой. Вся эта процедура была много лет назад выработана самим Уимиссом и, как правило, сбоев не давала, но порой они все же случались, когда рука Лиззи с очередным блюдом запаздывала. Когда такое происходило, Честертон, понимая, что их всех ждет, если они заставят ждать Уимисса на его конце стола, поворачивалась к двери и шипела на Лиззи, которая летела на кухню и шипела на помощницу кухарки, которая, в свою очередь, на кухарку шипеть не осмеливалась.
Но в этот вечер все шло как по маслу. По тому, как Честертон подавала чай, а Лиззи вела себя с окном, Уимисс понял, что за время его четырехнедельного отсутствия персонал разболтался, и потому был особенно внимателен, не собираясь спускать ни одной оплошности. Однако недостатки он выискивал тщетно. Все шло гладко: помощница кухарки бегала, Лиззи протягивала, Честертон накладывала, все как положено. Каждое блюдо подавалось горячим и вовремя или холодным и вовремя, в зависимости от блюда, и Уимисс, выходя из столовой и поддерживая Люси под локоток, не мог не думать, что отужинал он очень даже славно. А может, они ослушались его указания и не вытерли пыль с портрета папеньки? Он вернулся в столовую проверить, а поскольку поддерживал под локоток Люси, ей тоже пришлось вернуться. Но нет, они сделали даже это, и потому ему ничего не оставалось, как объявить Честертон, грозно сверкая глазами: «Кофе, и быстро».
Вечер прошел в библиотеке Уимисса за чтением его школьных табелей, разглядыванием фотографий разных этапов взросления – голенький и ползает, с кудряшками, в платьице, в коротких штанишках и с обручем, пухлый школьник, высокий худой юноша, слегка пополневший, еще пополневший, еще больше пополневший, толстый; в постель они отправились в десять.
Где-то около полуночи Люси обнаружила, что расстояния на огромной кровати глушат звуки – либо она слишком устала, чтобы вообще что-либо слышать, во всяком случае, она уснула как убитая.
Следующий день был лучше. Выглянуло солнце, и хотя было еще очень ветрено, дожди были недолгими. Они встали поздно – по воскресеньям завтрак в «Ивах» подавался не раньше одиннадцати. После чего осмотрели кур, обошли сад, и пока стояли у реки и смотрели, с какой скоростью мутные воды уносят вдаль брошенные ими палки, подошло время ленча. После ленча они прогулялись по дорожке вдоль реки, шли гуськом, потому что дорожка была узкой и по обеим сторонам заросла мокрой травой. Уимисс шел не торопясь, дул холодный ветер. Люси старалась держаться поближе к нему, шла буквально по пятам, ища за ним укрытия. Разговаривать было невозможно из-за узкой дорожки и завывающего ветра, однако время от времени Уимисс оглядывался через плечо и осведомлялся: «Ты все еще здесь?» – и Люси отвечала, что да, она все еще здесь.
Чай пили точно в половине пятого в Вериной гостиной, но на этот раз камин не разжигали: Уимисс в корне пресек неуместную инициативу Лиззи, и после чая он снова вывел Люси на улицу показать, как работает электрогенератор, а садовник, который обслуживал машину, и мальчик, который прислуживал садовнику, молча при этом присутствовали.
